Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Корш остаётся на коленях в глине, тяжело дышит через прижатые локти, не смотрит на нас — смотрит вниз, готовый, похоже, принять ещё один удар, если придётся.

Грач рвётся из хватки Лома ещё раз, уже слабее, потом обмякает разом — сила уходит так же резко, как пришла.

Никто не двигается с полминуты. Слышно только, как Корш дышит через локти, да как речка плещет о камни за спиной.

Грач садится на корточки рядом со своим посохом, кладёт на него ладонь, но не берёт. Смотрит в одну точку перед собой, не на Корша.

— Хутор у меня был. Особняком, не в деревне — отец ещё так поставил, подальше от чужих глаз. — Голос ровный уже, без злости, только очень тихий. — На Зольном круге девку встретил. Сговорились. Моих схоронили, потом и она своих схоронила. Дочь родилась. Маленькая совсем ещё, только на ноги встала…

Обрывает, трёт лицо ладонью — грязной, в глине, размазывает, не замечая.

— Кабана погнал тогда, крупного — след добрый попался, я и увязался, ушёл дальше, чем следовало. Он меня и подрал: бок распорол клыком, я его всё же взял, да сам слёг на день, отлежаться. Потом шёл назад медленно, кабанятину на себе тащил. Осень уже стояла, ночами холодно — мяса много, ночью холодно, бросать жалко, вот и тащил еле-еле, надеялся на зиму завялить.

Молчит, потом продолжает — тише прежнего:

— Вернулся — а хутора нет. Головешки одни, печь стоит, чёрная вся, и всё. Ни жены, ни дочки — нигде, ни костей не нашёл, ничего.

Лом стоит рядом неподвижно, не подходит ближе — то ли ждёт, то ли сам не знает, что тут можно сделать.

— В деревню дошёл — там рассказали. Приходили из лесу, соль выменяли честь по чести, а после девку одну из деревни увели, мужика ранили, что заступиться попробовал. Тогда и понял я — моих тоже не сожгли вместе с домом. Увели.

Молчит долго. Мы тоже молчим — вставить тут нечего.

— Две недели шёл по следу — то терял, то находил заново. А потом лес давить начал так, что дальше идти не смог. На той границе и лёг — землю жрал от горя, это помню, дальше уже смутно. Кое-как дополз обратно, не помню за сколько дней.

Поднимает голову, впервые за весь рассказ смотрит прямо на Корша.

— С тех пор на хутор не возвращался. В Печищи перебрался, там и живу.

Корш не отвечает долго. Потом говорит, тихо, глядя в глину перед собой:

— Тур обронил как-то, ещё когда Тёсово только высматривали: девок бы, мол, прихватить заодно, в стойбище баб не хватает. Я осадил его тогда — сказал, не портить по дороге, а если уж совсем нужда прижмёт, так в жёны за своих отдавать. Думал, оно так хоть по-божески выйдет. А как до дела дошло — про нужду никто уже не спрашивал: взяли, потому что можно было взять. Я не остановил. Настёну — эту помню точно, всё имя своё повторяла, пока вели, так в ушах и осело. Другой имени не упомню, не до того было тогда. Да ещё одну статную, с косой в руку толщиной — Ярина, кажись, звали.

Мы с Грачом переглядываемся. Ярину, дочь Завида, мы оба видели на Зольном круге: высокая, статная, такую не забудешь. И я помню, как она встречала меня в доме Завида.

— Высокую тогда — Ярину — Гнус себе наметил сразу, глазами раздевал. Я не отдал: эта, говорю, Сиверу пойдёт, в жёны, коли такая видная. Рассудил так: женой быть всё лучше, чем в лесу обесчещенной. Потом уж свыклись немного, разговаривали иногда. Не раз хотел отпустить её, пусть бежит своей дорогой. Да побоялся: доберётся до Печищ, раньше времени раззвонит, что мы рядом в лесу ходим. А я ж Киру добром уговорить хотел вернуться, не силой брать, — спугнули бы её раньше срока, коли про девок бы узнала, и все уговоры прахом.

Больше он ничего не говорит, и мы не отвечаем. Грач поднимается, опираясь на посох, и идёт дальше по тропе. Корша он обходит стороной, как корягу, не глядя. Я за ним, Лом последним. Прохожу мимо Корша на расстоянии вытянутой руки — он так и стоит на коленях в глине, не поднимая головы. Не оборачиваюсь.

Метров через тридцать сзади слышны шаги, сперва быстрые, потом ровные: Корш догнал и пристроился в хвост, за Ломом. Молчит. Долго никто не заговаривает — только глина чавкает под ногами, и где-то в кроне стучит дятел.

Интерлюдия

К землянке у ручья, что служила им лагерем весь этот месяц, вернулись в темноте в тот же день — Кулак с Туром пришли первыми, а Дёма с Ушаком и Гнусом, тащившие Киру, подошли только к ночи. Оттуда, к стойбищу, тронулись через день — забрав с собой и прежних пленниц, и новую.

К исходу третьего дня пути лицо у Киры всё ещё было опухшим с одной стороны, но уже не багровым — жёлто-зелёным по краю, синюшным по центру. Губа зажила настолько, что она снова могла говорить внятно. Верёвка за эти дни стёрла кожу на запястьях до мяса, и края ссадин припухли, налились краснотой.

Она снова замедляла шаг. Дёма перехватил её без раздражения, привычно уже: сгрёб под колени и за спину, вскинул на плечо, пошёл дальше тем же шагом, тяжелее только ставя ноги и продавливая мох и дерн глубже.

Ушак шёл рядом, глядя под ноги.

— Ты за Корша не переживай, — сказал вдруг Дёма, не оборачиваясь, не дожидаясь вопроса. — Размяк он. За бабу против своих пошёл — за то и лёг там.

Ушак промолчал.

Ноги у пленниц за эти дни стёрлись в кровь — переходы были долгими, обуви путной ни у кого не было. Дуня всё чаще стонала на ходу, а к середине дня уже прихрамывала сильно, кровь проступала через тряпку, намотанную на стопу.

Дёма к тому времени уже спустил Киру с плеча — дальше она шла сама.

— Дёма, — сказала Кира, нагоняя его сбоку, — мне трав нарвать надо, повязку сделать путную. Не перевяжу как след — распухнет нога, идти не сможет, тогда что.

Дёма долго смотрел на неё, потом кивнул коротко.

— Идём, — сказал он. — Одна не пойдёшь.

Наклонился, распустил узел на её запястьях