Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Здоровяк ревёт, но нож держит и не сводит с Корша глаз.

Мир сужается до собственной руки и крови между пальцами. Не могу сказать, сколько прошло, секунда или десять.

Потом — крик Корша, другой совсем, короткий, оборванный. Поднимаю голову через силу. Корш уже лежит, а Дёмы рядом с ним нет.

— Корш! — выкрикиваю раньше, чем успеваю подумать.

Ноги целы. Отталкиваюсь коленями по мху, здоровой рукой, ползу к нему. Рану держать теперь нечем, и по рукаву снова течёт кровь, горячая, до самого запястья.

Где-то сбоку, пока ползу, доносится голос Дёмы — отрывками, будто сквозь воду:

— Уходим!.. Гнус… баб хватай…

Добираюсь наконец. Корш лежит на боку, обеими руками держится за живот, а между пальцами торчит стрела. Рубаха под ладонями уже вся мокрая, тёмная. Он поворачивает ко мне голову, и губы у него серые.

— Достал меня, — говорит он хрипло, с остановками. — Нутро взрезал… С таким не живут. Зато уйду хоть честным. Видел я… Кира к вашим побежала. Не предал я её.

— Видел, — отвечаю. — Бежала. Значит, успели. Не зря ты всю ночь торопил: заночуй мы — ушли бы они в гряду.

Я смотрю на его руки, прижатые к животу, на стрелу между пальцами. Он стоял с нами против своих, и свои его и подстрелили. Верёвку на ночь ему больше никто вязать не станет. Кладу здоровую ладонь поверх его кулака, липкого от крови.

Про себя я тоже не знаю. Кровь из руки идёт и идёт, и пальцы уже холодные.

— Бог решит, жить нам или нет, — говорю. — Главное, что не зря всё было.

Слова приходят сами, и я не беру их обратно. Сейчас мне правда хочется, чтобы там, наверху, кто-то решил, что мне жить. Опять — и жить здесь, с этим небом, с этой кашей, пропахшей гарью, и с этими людьми.

Он чуть кивает и закрывает глаза. Дышит часто, мелко, верхом груди.

Я переваливаюсь на спину рядом с ним и прижимаю ладонь к своей ране. Сидеть больше не выходит.

Надо мной сосны.Стволы уходят вверх, прямые, рыжие от солнца, и там, высоко, кроны покачиваются, хотя внизу я ветра не чувствую. Между ними небо, синее до рези в глазах. Такого неба на Земле я не видел ни разу: глубокое, густое, без белёсой дымки над горизонтом. Сколько ни поднимаю голову, каждый раз удивляюсь заново. Сейчас смотрю и не могу насмотреться.

Лес не смолкает ни на миг. Где-то в кроне свистит птица, одну и ту же короткую трель, раз за разом. Пахнет мхом, нагретой хвоей и моей же кровью, железом. Всё вокруг яркое, будто кто-то выкрутил резкость до предела: каждую иголку на ближней ветке видно отдельно.

Я так хочу жить! Хочу жить. Мысль простая, без всяких формулировок, и от неё перехватывает горло. За всё время здесь я ни разу не чувствовал этого так ясно. Хочется видеть это небо и солнце, слышать, как шумит лес, и чтобы было завтра.

Киру отбили. Это я знаю точно, видел своими глазами, и внутри от этого теплеет, не зря все было. И мне спокойнее, спокойнее чем должно быть у человека, который лежит с дырой в руке посреди боя.

А пещеру я так и не разобрал. Круглый стол, ниша с кабелями, емкости под аккумуляторы, раздача умений, зачем это все? Глупо думать об этом сейчас. Но жалко.

Небо начинает темнеть по краям, стволы расплываются, двоятся. Трель над головой уходит всё дальше и становится тише моего собственного дыхания. Пробую моргнуть, чтобы вернуть резкость, и уже не понимаю, открыл ли глаза снова и вижу небо, или чудится уже.

Синий просвет ещё держится, в самой середине. Потом гаснет и он.

Дёма не стал ждать, пока стихнут крики за спиной. Он сгрёб Настёну за ворот и толкнул вперёд, на гряду, так что она пробежала несколько шагов, чтобы не упасть. Второй рукой он держался за голову. Сквозь пальцы текло, кровь капала с подбородка на рубаху и собиралась тёмным пятном на груди. С той стороны головы стоял ровный высокий звон, и сквозь него всё доносилось глухо, как из-под воды. Земля под ногами качнулась, и он шагнул шире, чтобы устоять.

Стрела прошла у самой его головы, с той стороны, где было ухо, и воткнулась в мох за кромкой. Свиста он не услышал. Увидел, как Настёна вскрикнула и присела, а потом — серое оперение, дрожащее во мху в двух шагах. Дёма запоздало пригнулся, развернулся к лесу всем телом, никого не увидел и толкнул Настёну в спину, сильнее прежнего.

— Живо! — рявкнул он. — Все на гряду! Гнус, мешок!

Гнус уже шёл. Правой рукой он придерживал лямку мешка, левая висела вдоль тела, и из левого плеча, чуть ниже ключицы, торчало древко с серым оперением. Шёл он криво, припадая на ту сторону, где висел груз, и морщился на каждом шаге.

Кулак поднялся с колен последним. Бок у него был мокрый от пояса до подмышки, он зажимал его локтем, согнувшись, и оттого казался ниже ростом. Дуня стояла у кромки, где её оставили, и смотрела то на него, то на лес, откуда только что выбегали чужие.

— Пошла! — Кулак пнул её в бедро, не глядя, как пинают упрямую скотину. — Пошла, говорю!

Дуня охнула, шагнула, наступила на больную ногу и едва не упала. Удержалась, схватившись за сухой куст у кромки, и пошла, хромая, за Настёной.

Тур остался лежать в мху у входа на гряду. Лежал на боку, лицом к лесу, и не шевелился. Рядом валялся его топор, а чуть поодаль — бурдюк, толстый, налитый доверху. Настёна обернулась на ходу, посмотрела на Тура через плечо и отвернулась. Дёма не обернулся ни разу.

Гряда уходила в туман сразу, за первыми десятью шагами. Туман лежал низко, по пояс, и шёл медленно, волнами, так что гряда то открывалась шагов на двадцать вперёд, то исчезала совсем, и тогда видна была только спина идущего впереди.

Дёма вёл серединой, как и в прошлый раз. Шли быстро, насколько могли, и долго никто не говорил ничего, кроме Дёминого «живей» да сопения Гнуса под мешком.

Когда вход остался далеко позади, Дёма сошёл к кромке, наклонился и сорвал пучок листьев с низкого куста. Растёр их в ладони, поплевал, прижал к уху. Поморщился, сжал