Назад в СССР: Классный руководитель, том 8 - Евгений Алексеев

— Пирожные хотите?

— Не знаю. Съел бы, наверное.

Тогда она установила маленькую бумажную тарелочку с кусочком «Полёта» — остродефицитного торта, даже более дефицитного, чем настоящий «Киевский», который привозила нам бабка по линии отца. Воздушное безе, нежный крем и украшения из розочек.

— Я бы ещё кофе выпил, — подумал про себя, что обнаглел окончательно.

Но женщина не возразила ничего, обернулась к кофемашине. Раздался своеобразный звук перемалываемых зёрен кофе, и затем с шипеньем вырвалась струя.

— Это просто волшебство какое-то, — пробормотал я, заслужив снисходительно-ласковую улыбку у буфетчицы.

Схватив всё со стойки, перенёс за столик, уселся и начал поглощать деликатесы.

— Опоздаешь на спектакль, — предупредила она, наблюдая за моим пиршеством.

— Да, смотреть не хочу. Шум, гам, балаган какой-то. Голова трещит от этого.

— Ну а зачем пришёл тогда, если не нравится?

— Я не сам пришёл, привёл своих учеников. Я — классный руководитель и директор школы, — ответил я с набитым ртом.

— Ух ты. Директор школы? И давно?

— Недавно. Билеты достал по случаю. Вот решил ребят сводить.

— И как им? Нравится?

— Пока не знаю, поедем обратно, расскажут. Ну, наверно, понравится. Всё-таки молодёжный спектакль, рок-музыка, всякие танцы-шманцы.

— Хм. Говоришь, как старик, — хмыкнула она недоверчиво. — Сам-то вон совсем ещё молодой.

— А может быть, я действительно старик в молодом теле? — я решил шутливо выдать правду.

— Во как. А если так? То, значит, ты будущее видел? Если такую долгую жизнь прожил, — она поддержала мой шутливый тон.

— Ну будущее своё или ваше не скажу. А вот страны — смогу.

Я бросил на неё взгляд и увидел, что она чуть нахмурилась, закусила губу.

— Ну и что будет дальше?

— Что дальше? В следующем году Советский Союз введёт свои войска в Афганистан. Западные страны объявят нашей стране бойкот, и большая часть спортсменов из этих стран не приедет. Через четыре года умрёт генеральный секретарь. А за ним ещё два генсека. Поставят молодого, энергичного руководителя. Он и развалит страну окончательно. А потом такой бардак начнётся — ни в сказке сказать ни пером описать.

Внезапно у женщины сползла улыбка с лица, оно вытянулось. Медленно стащив с пышного начёса ажурную косынку, вышла из-за стойки, приблизилась ко мне. Высокая грудь вздымалась и опускалась; лицо стало совершенно белым, растерянным. Отодвинула стул и присела за мой столик.

— Ну а потом? Как мы жить-то будем?

— Да никак, хозяюшка. Пошутил я. Просто дурака валяю. Как вон этот Тиль на сцене. Спасибо, очень было вкусно, — бодро выпалил я, допив кофе. — Сколько с меня?

Но она не ответила. Сцепив пальцы, пробормотала:

— Как это всё страшно. Не могу в это поверить.

— Ну и правильно, что не верите, — я мягко погладил её по руке и повторил вопрос: — Сколько с меня?

— Восемьдесят пять копеек, — рассеянно обронила она, не сводя с меня напряжённого взгляда.

Я достал портмоне, выложил рубль. Сказал: «Сдачи не надо» и собрался уходить, но она вцепилась мне в руку, сжала. Выпалила:

— А как остановить это?

— Я не знаю, — ответил я совершенно искренне. — Если бы знал, то не допустил бы этого. Спасибо.

Направился к дверям, ощущая, что после того, как я так вкусно поел, боль в затылке начала утихать, перестали бухать набатом виски.

Взялся за ручку двери, чтобы открыть. Не удержался и обернулся. Буфетчица так и сидела, застыв, как статуя, расстроенная, словно будущее, которое я открыл для неё, стало таким ударом, от которого она не могла оправиться.

Когда шёл по пустому коридору, слышал, как из зала доносятся грубые вопли, гулко ухают басы, бьются в стены, как штормовой ветер, и возвращаться совсем не хотелось. Я и так опоздал к началу второго отделения. Но потом всё-таки осторожно приоткрыл тяжёлую дверь и добрался до своего ряда. Закономерно обнаружил, что моё кресло занимает какой-то мужик и, полуоткрыв рот, пристально смотрит на сцену.

Я постоял рядом, надеясь, что он меня заметит. Но он так увлёкся, что не видел ничего и никого. Пришлось согнутым пальцем постучать его по плечу. Он вздрогнул, вскрикнул: «А?» и поднял на меня взгляд, в котором я заметил не раздражение, а скорее удивление, мол, кто тут отвлекает меня?

Он быстро-быстро заморгал, но не сдвинулся с места. Пришлось вытащить билет из кармана и сунуть ему под нос.

— Чувак, место освободи, — наклонившись к нему, тихо, но с большим чувством, произнёс я.

— А⁈ — опять повторил он, так же непонимающе хлопая глазами.

Мужик выглядел хилым, даже болезненным: вытянутое лицо с проступившей уже кое-где щетиной, острый торчащий подбородок, длинный тонкий нос. Я мог бы схватить его за шкирку и просто выкинуть в проход.

— Что случилось? — Рядом я обнаружил билетёршу, полную даму в тёмно-синем форменном платье.

Я молча показал ей билет, и она тоже наклонилась к мужчине и что-то тихо ему сказала. Но тот лишь махнул рукой, мол, отстаньте от меня, и снова перевёл взгляд на сцену, где Караченцов-Тиль убивался по украденным ухажёрами Каталины деньгам. Я слышал его душераздирающие хриплые вопли, и выглядели они очень убедительно, словно горшок с золотыми, которые достались Клаасу от казнённого брата-протестанта, был личной собственностью самого актёра.

Билетёрша развела руками и шепнула мне:

— Извините, садитесь на откидное место пока.

Пришлось отогнуть сиденье и присесть на него, боясь, что оно не выдержит веса моего тела. Услышав скрип петель, мужик, что занял моё место, бросил недовольный взор и вновь увлёкся тем, что происходило на сцене.

Караченцов тем временем подошёл к микрофону, который свисал с потолка. Стал исполнять песню, и его голос звучал для меня как скрип железа по стеклу, вызывая ломоту в затылке.

Что за сладостный край, где всего через край,

Где полно и жратвы, и питья!

Так что, чёрт побери, знай живи, пей да жри,

И да здравствует Фландрия!

У меня только-только начала проходить головная боль, и эти вопли вызывали задушить парочку зрителей. А потом добраться до сцены и пришибить кумира юных девочек прямо на их глазах.

Видимо, выражение моего лица, на котором отражалась вся ненависть к этому миру, напугало незнакомца. Он несколько раз бросал на меня испуганные взгляды, и с каждым разом его страх рос. В конце концов он вскочил, пропихнулся мимо моих колен и убежал куда-то с возгласом: «Извините! Простите!» И я расположился в кресле, хлопнув откидным сиденьем.

Наконец-то это шипение проколотого шарика закончилось и начался марш гёзов. Самая лучшая песня, которая всегда всплывала в памяти у меня, когда речь заходила об этой постановке.

На сцену вышли бродяги в лохмотьях, начали маршировать.

Когда шагают гёзы,

Шагают с