Назад в СССР: Классный руководитель, том 8 - Евгений Алексеев
Когда я выплыл из тёплых волн моих приятных видений прошлого, заметил Караченцова за решёткой и попытался представить, откуда Горин вообще взял этот эпизод. Может быть, его тоже навёл на это сюжет Брехта? К Тилю приходит дух его отца Клааса, который говорит, что им надо попрощаться. Затем прямо как в пьесе Брехта появляются женщины Тиля, но их играет одна актриса, а не три, как в «Трехгрошовой опере», и они не ссорятся друг с другом, не делят одного мужчину.
Приходит палач, чтобы отвести Тиля к месту казни. И точно так же вошёл в камеру тюремщик и я, как Мэкки-Нож, направился к эшафоту, где мрачно возвышался столб и качалась петля. И я даже усмехнулся про себя: чёрт возьми, даже воспоминания о казни рождают у меня светлые чувства.
Финал спектакля совсем свалился в фарс. Рыбник зачем-то приходит в тюрьму, пытается убить Тиля из пистолета. Стреляет в палача, потом в Тиля, но тот остаётся жив. И тогда Рыбник стреляет себе в живот и умирает.
В эпилоге Ламме долго уговаривает Уленшпигеля явиться живым и невредимым народу, чтобы рассеять слухи о его гибели.
Ламме: «Тиль! А может, пора объявиться⁈ Ведь все собрались… Самое время!»
Тиль: «Ещё не время, Ламме. Моё время придёт. Знаешь, Ламме, когда мир и покой, когда всё хорошо, я, может, и не очень нужен. А вот случись в доме беда, когда опасность, тут я объявлюсь!»
Они устанавливают огромный крест на сцене, Тиль вешает туда свой красный колпак. Подходит к микрофону и начинает исполнять развесёлую песенку.
Закрылся занавес, и когда открылся снова, Тиль уже устало сидел на телеге перед крестом, а к рампе начали подходить актёры, чьё появление зал встречал рукоплесканьями.
Когда вышел сам Караченцов, ведя за руку Инну Чурикову, зал встал, разразившись овациями. И тут по проходу побежали девочки с букетами: розы, гвоздики, лилии — откуда они их брали? Постепенно в руках кумира скопился огромный ворох букетов в целлофановых обёртках. Чуриковой тоже вручили пару букетов, но несравнимо меньше, чем центральному персонажу этого спектакля.
Мне тоже пришлось встать, хлопать и ждать, когда включат свет и можно будет выйти в коридор. Я задыхался в спёртой атмосфере зала, пропитанной запахами дерева, бархатной обшивки кресел, человеческих тел, смешанными с удушающим флёром парфюма — не тонким и нежным, как у дорогих духов, а бьющим по обонянию, как табуреткой по голове.
Наконец овации начали стихать, вспыхнул яркий после темноты зала свет, зрители потянулись к выходу. И мы оказались в коридоре. Ребята с горящими глазами, пунцовые и счастливые, окружили меня.
— Ну что, понравился вам спектакль? — Я обвёл всех взглядом.
— Да! — заорали они нестройным хором и замолкли, увидев мой осуждающий взгляд.
Мы направились к выходу. Когда мы вышли, уже стемнело, на глубоком чёрном бархате неба высыпали звёзды, уличные фонари залили всё пространство мертвенно-голубым светом. Мы подошли к своему автобусу, и я думал, что водитель откроет нам двери. Но, посмотрев в сторону кабины, понял, что там никого нет. Я обошёл автобус спереди, заметив, что дверь распахнута, поднялся по ступенькам, осмотрев место водителя. Усевшись на кресло, нажал рычажок открытия дверей. И тут заметил белеющий клочок бумаги на приборной панели. Короткая запись гласила:
«Туманов, приходи в театр. Надо поговорить»
Ни подписи, ни угроз, но тот факт, что куда-то исчез наш шофёр, меня напрягло. Я вернулся к ребятам и скомандовал им занимать места.
— А где наш водитель? — задала закономерный вопрос Одинцова.
— Ну вышел, Валя, — я пожал плечами, делая вид, что меня это не беспокоит. — Вернётся.
Ребята шумно расселись на свои прежние места, бурно обмениваясь впечатлениями, пытаясь напеть песни из мюзикла.
— Олег Николаевич! А давайте мы тоже этот мюзикл поставим! — воскликнула Ксения.
— Не знаю, Ксения. Я… мне бы не хотелось этого.
— Почему? — У девушки сразу опустились уголки рта, брови встали грустным домиком. — Вы бы могли сыграть Тиля.
— Нет уж, играть в спектаклях я уже не буду, — выпалил я. — Мне и без этого дел хватает.
— Ну, Олег Николаевич! — заныла Регина Корнеева. — Это же такой здоровский мюзикл!
— Регина, это представление Марка Захарова пользуется огромным успехом. Вряд ли кому-то будет интересна постановка школьниками.
— Не все же могут попасть в Ленком, — хитро сощурилась Валя. — Как раз мы сможем показать другим.
Я не мог признаться ребятам, что спектакль оставил неприятный осадок в душе, и проходить такое заново совершенно не хотелось: ни музыка, ни текст песен, ни сюжет не вызывали желание всё это воспроизводить самому.
— Тут ещё проблема, Валя, с авторскими правами. Понимаешь, разрешение придётся выбивать. Но посмотрим.
— Олег Николаевич, а вам некоторые сцены не напомнили наш спектакль? — спросила Ксения.
— Напомнили, конечно, — я улыбнулся. — Особенно в тюрьме. Очень похоже.
Вспоминать про арест в борделе не стал, хотя именно это мне вспомнилось первым.
— А я вот не понял, — подал голос Аркаша Горбунов. — Тиль умер или нет?
— Он не мог умереть, балбес! Он — дух Фландрии, бессмертный! — выпалила зло Валя Одинцова. — И Неле, его подруга, бессмертна тоже!
— В пьесе очень много изменили, — отозвался я. — В романе Неле и Тиль погружаются в транс, им являются Семеро духов, которых Тиль искал всё это время. Когда Неле выходит из этого состояния, она видит, что Уленшпигель как будто умер. Его хоронят, но он выбирается из могилы, и они уходят вместе с Нелей. В мюзикле сделали… — я замялся, чуть не ляпнув «по-идиотски», — иначе. Понимаете? В общем, если у вас будет желание, лучше эту книгу прочесть.
Я подошёл к Воронину и незаметно показал ему записку, сделав знак, чтобы он молчал.
— Что-то наш водитель куда-то запропастился, — стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, проронил я. — Андрей, — обратился я к Воронину как к самому старшему после меня. — Последи, пожалуйста, за ребятами, чтобы не разбежались. А я пойду поищу нашего водителя. Куда он мог пропасть?
— Я с тобой пойду, — выпалил старлей, бодро вскочив с места.
— Андрей, надо, чтобы кто-то с ребятами остался, — усадил его на место. — Понимаешь? Если найдётся, пусть меня подождёт.
Я вылез из автобуса и зашагал к входу в театр.