"Студент: Перевод Стрелок" - LikanTrop
— А раз не поверила, чего решила список написать? — я помотал бумажкой в воздухе и ухмыльнулся.
— Ну, ты же сказал составить список. Вот я и составила, — пожала она плечами. — Там ещё нитки крепкие, ткань для карманов, этикетки и нашивки. По возможности, конечно. Но это можно и в Москве достать.
— Понял! — пробежавшись глазами по списку, я сунул его в карман. — Ладно, раз Юлька дома — пойду. Но ты заходи, если будет скучно. Хорошо? — я подмигнул женщине, выходя наружу — благо входная дверь была лишь прикрыта.
Люда неуверенно кивнула, и я засеменил вниз, к себе. Её нерешительность и стеснительность меня забавляли. На мой взгляд, выглядело это очень мило.
А оказавшись на своей лестничной клетке, я застал картину маслом. Леха Шульц в тёплой куртке, стоя ко мне спиной, поднимал левую руку к моему звонку, а на правом плече его висело худощавое тело в одних носках, смотрящее в мою сторону тощей задницей.
— Это ещё что за «люди в Голливуде»? — подал я голос, пытаясь понять, кого мне притащил Шульц под вечер.
— А?— Леха удивлённо повернулся, но, увидев меня, выдохнул с облегчением.
Ну а я понял две вещи. Первая: тело громко храпело, а значит, Шульц притащил мне точно не труп — что конечно слава богу. Вторая: этим телом являлся никто иной, как Лазарь Моисеевич Шапиро.
— Тут такое дело, Слав, — Леха кивнул в сторону своей поклажи и слегка двинул плечом, чтобы я оценил тяжесть ноши. — Вот!
— Что «вот»? — недоуменно спросил я, а потом махнул рукой: — Ладно, открывай дверь — незапертно. Соседям, пожалуй, рассказывать всё необязательно.
Леха согласно кивнул, развернулся и потянул за ручку.
5 декабря 1988 года, г. Долгопрудный. Здание Горисполкома .
Кабинет председателя горисполкома встретил Александра Александровича Подшибякина сухим жаром батарей и густым, почти осязаемым запахом табачного дыма. Серые клубы слоями висели под высоким потолком, смешиваясь с нагретым воздухом, отчего дышать в кабинете было тяжело.
Павел Лаврентьевич Трусов стоял у окна, отвернувшись к заснеженной площади, что расстилалась перед зданием городского совета. На нём были серые брюки и белая, идеально выглаженная рубашка — но даже через ткань угадывалось напряжение, сковавшее плечи первого человека в городе. Сигарета в его пальцах тлела, выпуская тонкую струйку дыма, и он то и дело подносил её к губам, хотя табак, казалось, уже потерял для него вкус. На широком подоконнике стояла стеклянная пепельница, до краёв забитая окурками, — и это в то время, когда рабочий день едва перевалил за середину.
Серый пиджак председателя висел на спинке кресла, галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Для человека, который обычно даже в собственном кабинете выглядел так, будто через пять минут ему предстояло выступать перед областным начальством, вид у Павла Лаврентьевича был откровенно паршивый. Под глазами залегли тёмные круги, щёки впали, а в уголках губ затаилась горькая, нервная складка.
— Закрой дверь, Сан Саныч, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, будто он не спал уже несколько ночей подряд.
Подшибякин закрыл. Щелчок замка гулко разнёсся по кабинету.
— Присесть-то можно?
— Садись.
Прокурор опустился в кресло для посетителей, положил на стол кожаную папку и внимательно посмотрел на хозяина кабинета. Тот по-прежнему стоял к нему спиной, уставившись в заснеженное окно.
— Давно не заходил, — хмыкнул Трусов, наконец повернув голову. Он выпустил изо рта длинную струю дыма и снова отвернулся к стеклу. — Что? Проверяющие окончательно уехали?
— На днях, — ответил Подшибякин. Он поёрзал в кресле, устраивая грузное тело поудобнее. — Сегодня с утра бумаги досылали. Теперь вроде как всё спокойно. Формулировки терпимые. Считай, обошлось.
Трусов резко повернулся от окна. В его глазах, красных, воспалённых, полыхнула такая злоба, что Подшибякин невольно подобрался. Председатель сделал несколько шагов к столу, тяжело ступая, и рухнул в своё кресло, откинувшись на спинку. Несколько секунд он смотрел на прокурора в упор, будто пытаясь заглянуть ему в душу, а потом резко выдвинул ящик стола и достал графин с коричневой жидкостью.
— Обошлось? — переспросил он, наливая в бокал щедрую порцию коньяка. — А дружок твой Милютин тоже так считает?
Он поднёс бокал к губам, но пить не стал — замер с ним в руке, глядя на Подшибякина поверх стеклянного края.
— Его же вышвырнули с должности как шавку на улицу.
— Не преувеличивай, Паша. Михаил Дмитриевич двадцать пять лет в органах. Ушёл на заслуженную пенсию отдыхать.
— Ага! — фыркнул председатель и, наконец, сделал жадный глоток. Не закусывая и даже не морщась. — Не уверен, что будь он сейчас здесь, то согласился бы с твоей формулировкой. — Он поставил бокал на стол. — Хотя тебе, наверное, всё равно? Кому не плевать на мнение пенсионера?
Трусов затянулся, докурил сигарету почти до фильтра и тут же раздавил её в пепельнице, с силой вдавив окурок в горку пепла. Потом вынул из лежащей на столе пачки новую.
Подшибякин проследил за этим движением и поморщился.
— Ты бы окно хоть открыл. Здесь топор подвешивать можно.
— Не нравится — вон дверь.
— Да что ты завёлся-то с самого утра?
Трусов чиркнул спичкой. Огонёк дрогнул перед его лицом, на секунду подчеркнув глубокие тени под глазами и неестественную бледность кожи. Он затянулся, выдохнул дым в сторону потолка и только потом ответил:
— Я не завёлся, Сан Саныч. Я подвожу итоги. Очень неприятные итоги последних крайне тревожных недель.
— Вот как раз по итогам я и пришёл поговорить, — прокурор постучал пальцами по папке. — Проверка закончилась. Михаила меняют. Новый начальник ОВД будет не местный, я так понимаю — из Москвы. Человек приедет голодный, никого не знает, никаких договорённостей не понимает. Поэтому надо заранее решить, как дальше работать.
— Никак.
Подшибякин несколько секунд молча смотрел на председателя. В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как за окном шуршат шины редких машин по снегу.
— В смысле?
— В прямом. С прежними людьми работать больше не будем.
— С какими именно прежними?
— Не