Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

— Что? — спросил я.

— К этой не пойду, — ровно ответил Матвей.

— Почему? — я остановился на полдороге.

— Крупных у нас не трогают. С самого начала. Птицу я ещё подбираю. Зайцев тоже, ладно. Этих обхожу. Лису на той неделе видел и не тронул. Вдруг перекинется.

Я посмотрел на косулю, потом на него.

— Матвей, три месяца в этом лесу дохнет зверь. Люди тут ходят, вы каждый день ходите. Хоть один заболел? Хоть у одного пета в деревне что-нибудь было?

— Нет, — подумав, признал он.

— Значит, на людей это не перекидывается, на петов тоже. А я в перчатках.

Довод про перчатки был слабый, Матвей это понял не хуже меня, но ближе не подошёл. Он остался стоять с ружьём на том же месте, и я пошёл к косуле один.

Косуля была молодая, крупная для своего вида, по хребту шёл ровный светлый гребень, на боках короткая рыжая шерсть была гладкая, без единой проплешины. Она лежала на боку, головой к ельнику, ноги вытянуты. Шкура была целая, я обошёл её кругом и не нашёл ни царапины. Как и зайцы, она лежала спокойно, трава вокруг неё была примята только там, где она легла.

Я опустился на колени. Зрачок ровный, роговица ясная. Челюсть взялась, суставы ног ещё сгибались. Живот полный. В пасти трава, на губах прилипли остатки жвачки. Она умерла так же, как зайцы, ночью легла и не встала.

У птицы Ядро не прощупать, у косули можно, и я сделал то, ради чего к ней шёл.

У копытных оно лежит глубоко, под грудиной, между сердцем и печенью, снаружи его можно найти только у худого зверя и только зная, куда давить. Я положил ладонь на грудь косули у нижнего края грудины и медленно надавил, вверх и внутрь.

У живого зверя в этом месте мягко и часто бьётся, теплее окружающей ткани, и от каждого толчка по руке идёт короткая волна, её ни с чем не спутаешь. У мёртвого, если он умер от раны или от болезни, Ядро остаётся плотным ещё сутки, а потом рассыпается, и это тоже ни с чем не спутать, оно под пальцами идёт крошкой.

Здесь под ладонью лежало что-то вялое, с тонкой стенкой и пустотой внутри, как сдутый мяч. Оно было холоднее, чем ткань вокруг него, хотя косуля умерла считаные часы назад и всё остальное в ней ещё держало тепло.

Я убрал руку и посмотрел на ладонь так, будто она могла мне что-то объяснить.

Такого я не щупал ни разу за всю практику. Пустое Ядро с целой оболочкой я видел на картинках и у зверей, доживших до глубокой старости, у которых оно гаснет само, изнутри, за много месяцев, когда выработан весь ресурс.

У молодой косули с полным животом такому Ядру взяться было неоткуда. Ресурс из него кто-то забрал. Выпил, если по-простому.

Слово мне не понравилось, но другого у меня не было. Спокойно, Покровский. Вскрытие, а слова после.

Оставался браслет. Я навёл сканер на косулю, потом на зайцев в мешке. Матвей поднёс мне мешок, всё так же не подходя к косуле ближе чем на десять шагов. Три раза окно развернулось, и три раза в строке Ядра стоял прочерк. «Активность Ядра отсутствует». Больше прибор ничего не показал, я его свернул.

— Матвей, — позвал я. — Мне нужна жердь. Крепкая, метра три. Косулю понесём вдвоём.

Он снял с пояса топорик.

— В деревню? — он взвесил топорик в руке.

— В деревню, — я стянул перчатки. — К Ричарду. Мне надо её вскрыть, а в лесу я этого делать не буду.

Он ушёл в ельник. Я слышал, как он рубит, потом он вернулся с еловой жердью, очищенной от веток, положил её на траву в пяти шагах от косули и отошёл. Верёвку он мне бросил оттуда же, не подходя.

Ноги я связал сам, а грунт из-под неё взял ещё в один контейнер. Жердь я продел сам. Потом Матвей взялся за дальний конец, там, где до косули было метра полтора чистого дерева, и мы подняли. Она весила килограммов двадцать пять. К самой косуле он так и не притронулся.

Далеко мы её не понесли. Через сотню шагов ельник поднимался на холм, и Матвей, ничего не спрашивая, свернул на него.

— Обедать надо, — бросил он через плечо. — Там сухо.

Холм был невысокий, с плоской вершиной. Елей на нём стояло мало, зато весь он зарос кипреем, уже отцветшим, в белом пуху. Мы положили косулю у подножия, мешок с зайцами Матвей повесил на сук, подальше от еды. На вершине он выбрал место, сел прямо на землю и снял ружьё.

Я сел рядом и вот тут удивился. Земля подо мной была тёплая. Солнце сюда доставало слабо, а земля грела изнутри, ровным сухим теплом, как печка. Я положил ладонь на землю, рядом с собой, потом дальше, у корней. Везде было одно и то же.

— Тут всегда так? — спросил я.

— Всегда, — Матвей развязывал Любину сумку. — Тёплый холм. Снег с него первым сходит. Ключи, говорят, тёплые под ним.

Я кивнул. Ключи объясняли сухость и тепло, а заодно и зелёную траву в такую пору. Я снял перчатки, убрал их в пакет и тоже полез в сумку.

Люба положила еды на пятерых. Котлеты в контейнере ещё держали тепло, яйца были сварены вкрутую и уже очищены, каждое завёрнуто в бумажную салфетку. Пирожки мы с Гольдманом съели в дороге все до одного, но на дне, под контейнерами, лежал ещё один, придавленный термосом, я отдал его Матвею. В термосе был чай с чабрецом. Люба давно выучила, что я пью, и не спрашивала.

Банку огурцов я открыл последней. Матвей взял огурец, откусил, разжевал и остановился. Он посмотрел на банку, потом на меня.

— Такие у нас только Злата солит, — проговорил он с набитым ртом.

За весь день это была первая его фраза без моего вопроса.

— А Злата это кто? — я налил себе чаю в крышку термоса.

— Соседка. Через два дома от Ричарда. У ней пет, единственный на этом краю остался. Остальные съехали.

Он взял второй огурец и доел его молча, глядя вниз, на косулю у подножия холма. Я ел котлету и думал про Ядро, которое не рассыпалось, и про то, что ночью в этом лесу что-то ест сытых зверей и делает это аккуратнее любого известного мне хищника.

Обратно мы шли той же дорогой, жердь я взял