Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

Я поднялся с колен и встал рядом с ним, лицом туда же, куда он.

— Матвей, а вон там? — я показал в противоположную сторону, через улицу, за дома напротив. — Там лес такой же?

— Такой же. Даже получше, там бор.

— Там находили?

Егерь открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Он думал долго, добросовестно, шевеля губами.

— Нет, — сказал он. — Там нет.

— За все три месяца? Ни одной?

— Я там каждую неделю хожу, — медленно проговорил Матвей. — Нет. Ни одной не поднимал. И у дороги, откуда вы приехали, тоже ни одной. Всё с этого края.

Гольдман у сарая отнял платок от лица. Сенклер стоял в трёх шагах от брезента, руки в карманах свитера, и смотрел на егеря.

Эпидемия так себя не ведёт. Зараза не знает, с какой стороны от деревни ей положено убивать, птица летает где хочет, заяц бегает кругом. Если три месяца подряд звери умирают по одну сторону от улицы и остаются жить по другую, то дело в стороне. Что-то находится там, за ручьём и за просекой. Звери к нему приближаются и до утра не доживают.

Я повернулся к Сенклеру.

— Ричард, а что у вас там, с той стороны?

— Лес, — ответил Сенклер сразу.

И я понял по голосу, что этот вопрос ему задавали постоянно, и он не раз на него отвечал.

— За ручьём мой лес, — хмыкнув, продолжил он. — Сразу за ольхой просека, за просекой старый покос, его лет двадцать не косили. За покосом ельник, дальше болото. Всё моё, до болота, да и за болотом тоже. Ходить туда никто никому не запрещал, там нет забора, сторожа и дороги. Там ничего нет, Михаил. Я там был раз десять с этими профессорами, пешком, с утра до вечера. Они брали пробы воды, копали мох, один из них привозил прибор размером с чемодан. Все они мне сказали одно и то же, лес как лес.

— Ничего нет, — повторил я. — А звери мрут только в определённых местах.

— Вот вы и посмотрите, — сухо заметил Сенклер.

Спорить с ним было не о чем. Он показал мне тушки, ответил на вопрос и теперь ждал, что я буду делать дальше. Гольдман убрал платок и слушал нас с большим интересом.

Часы показывали половину десятого. Света оставалось часов на восемь, погода стояла сухая, лес никуда не денется, а вот день денется точно. Ехать три часа, чтобы посмотреть на шесть птиц и уехать, было бы глупо, и я сказал, что пойду сейчас.

— Прямо сейчас? — переспросил Гольдман, глядя на сапоги.

— Прямо сейчас, Давид Маркович, — я застегнул куртку. — Пока светло.

Мы вернулись собираться во двор, к поленнице, где Семён составил наши вещи. Он поставил сумку с набором на чурбак, коробку Петровича рядом с ней, аккуратно прислонил Любину сумку с едой и сам стоял тут же, готовый подать что скажут.

Я открыл набор и стал перекладывать в карманы то, что понадобится в лесу и чего не будет времени искать. Пакеты для образцов и маркер я положил в правый карман, две пары перчаток в левый, фонарь сунул во внутренний на всякий случай. Пинцеты и мембраны я оставил, браслет держал заряд и без них.

Потом я посмотрел на коробку Петровича.

Инструкция была на воду и грунт, по контейнеру на точку, каждую точку в графу на листке. Идти я собирался вдоль ручья, а ручей, это водопой для всего, что живёт в этом лесу.

Брать воду с каждого водопоя и подписывать, как велено, я мог по дороге, не делая крюка, а грунт Петрович просил с тех мест, где находили, и на эти места меня как раз вели. Я вынул из коробки шесть контейнеров для воды, листок с графами и рассовал их по карманам куртки. Гольдман всё это время смотрел то на мои карманы, то на свои сапоги.

— Михаил Алексеевич, — произнёс он. — Я в лес не пойду. Вы не подумайте, я не боюсь, я просто трезво себя оцениваю. Ходить по лесу я не умею, буду цепляться за каждый сучок и хрустеть. От меня там будет один шум, а вам, я полагаю, нужна тишина. Тем более что Ричарду наверняка есть что показать по хозяйству. Я слышал про коптильню.

Сенклер повернул к нему голову.

— Про коптильню? — переспросил он.

— Ну да, — Гольдман поправил кепку. — Коптильня, дичь, своя. Мне говорили.

— Кто вам говорил? — Сенклер вынул руки из карманов.

— Ричард, — Гольдман развёл руками, и в этом жесте не было ни капли смущения, — Мне много чего говорят. Я просто слушаю. Так вы покажете?

Сенклер помолчал, потом коротко кивнул. Я отметил про себя другое. Гольдман ни у кого не спросил, можно ли ему остаться. Он сообщил, что остаётся, хозяин дома узнал об этом последним и возражать не стал.

Матвей за это время сходил в дом и вернулся с ружьём и пустым мешком под мышкой. Ружьё было старое, с потёртым прикладом. Он ни о чем не спросил, встал у калитки на задах и стал ждать.

Я закрыл сумку с набором и кивнул Семёну, чтобы тот ее убрал. Гольдман окликнул меня, когда я уже шёл к калитке.

— Михаил Алексеевич! — он махнул рукой в сторону поленницы. — Сумку свою возьмите. У Ричарда мы пообедаем и без вас, а вам там негде.

Заботливый до зубного скрежета.

Но он был прав. Я вернулся, сунул коробку Петровича в Любину сумку поверх еды, взял сумку за обе ручки, и она оказалась тяжелее, чем я помнил. В дороге мы съели пирожки, но котлеты с яйцами остались на месте, а банка огурцов перевешивала всё остальное вместе с термосом. Я перехватил сумку поудобнее.

За калиткой начиналась узкая, натоптанная тропа. Она спускалась к ручью через заросли ольхи. Ручей был неширокий, по колено, с чистым песчаным дном, через него лежали два бревна, положенные рядом и пригнанные скобами. Матвей перешёл по ним, не глядя под ноги. Я перешёл следом, с сумкой в одной руке и с оттянутыми карманами, глядя очень внимательно под ноги.

На той стороне я обернулся. Из-за сарая было видно поленницу, угол дома и Гольдмана. Он объяснял что-то Сенклеру, показывая рукой в сторону, где, по-видимому, была коптильня.

Ольху Матвей показал первой, ту самую, под которой утром лежала сизая птица. Дерево стояло у самой воды, корни уходили в ручей, и под ним, на подушке из прошлогодних листьев, ещё оставалась