Нарвский нахал - Константин Градов

Там, где стена ближе всего подходила к реке, под ней жался к воде двор: сарай, над водой брус. Я узнал его не сразу: прежде я видел его только с нашего берега. На мостках у сарая и на узкой полосе берега стояли люди и махали нам. Над ними, в проулке, который спускался к двору от города, горело по обе стороны. Выше по берегу горел соседний амбар. Ниже двора стена сходила прямо в реку, и берега там не было вовсе.

С улицы к ним было не пройти. Берегом — тоже.

— Подойдём туда? — спросил я рыжего.

— Под стеной везде камень. Брюхом сядем.

— А у бруса?

Он подумал.

— У бруса глубоко. Туда с товаром подводят.

Подводили туда при мне. Вечером, две недели назад, с наших свай я смотрел, как под самый брус встала лодка и с неё без рывков пошёл вверх тюк.

Лобанов велел вынимать тех, кто в воде. Эти пока стояли на берегу. Но вода под ними была моя — ниже перевоза.

— К брусу, — сказал я. — Навались.

Мостки шли от берега вдоль боковой стены сарая, на сваях, и кончались за его углом, под брусом, над тёмной водой. Сарай пока заслонял их от соседского огня. Людей на мостках и у воды оказалось меньше, чем мне показалось с реки, и больше, чем влезало в «Чайку».

Марту я узнал по бровям: чепец у неё был серый от сажи. Она стояла у края мостков и держала за локоть старика в кожаном фартуке. За ними жались молодая баба с девочкой на руках и старуха. Позади стояли двое здоровых парней в рубахах, мокрых от пота, и мальчишка. Дверь из сарая на мостки была распахнута, и оттуда, пятясь, выволакивал тюк Микк.

Стоило «Чайке» коснуться мостков, как все разом подались к краю. Мостки качнулись. Один из парней шагнул с края прямо к нам, промахнулся ногой мимо борта и повис на нём животом. Лодью потянуло к мосткам.

Федот упёрся ему ладонью в грудь и спихнул обратно на доски.

— Назад! — сказал Федот. Таким голосом он при мне ещё не говорил.

Прыгун не понял слова, но понял ладонь. Остальные напирали. Полезь они разом, «Чайка» легла бы бортом к мосткам, и купаться пошли бы все, мы тоже.

— Тимофей, — сказал я. — На берег.

Тимофей поднял голову. Над соседским амбаром огонь стоял столбом.

— В залог, значит, — сказал он.

— Старшим.

Он перешагнул на мостки. Я поднялся на корме, чтобы меня видели все.

— Марта. Скажи им: вернусь.

Марта помедлила, словно взвешивала слово. Потом повернулась к своим и сказала его по-своему — одно слово, громко. Тимофей встал между людьми и краем мостков, спиной к воде, и развёл руки, будто гусей заворачивал. Люди посмотрели на него, на меня, на «Чайку» — и отступили от края.

— Кто не может бежать — в лодку, — сказал я. — Кто может — ждёт.

Марта перевела. Это слушали уже тише.

— Федот, принимай. По одному, на дно, к середине.

Федот брал их под мышки, переносил через борт, сажал на дно, ближе к середине, и показывал ладонью — сиди. Старика, который не смог поднять ногу на борт, он поднял целиком. Молодая баба отдала ему девочку и полезла сама. Девочка уставилась на шнурок, которым у Федота были завязаны волосы, и тянула к нему руку. Старуха перелезла без помощи и сразу села, обхватив колени.

Микк вытащил на мостки второй тюк, бросил его на первый и снова нырнул в сарай.

— Микк! — крикнула Марта.

Из сарая ответили по-ихнему, коротко и зло, и в дверях опять показалась его спина: он тащил третий.

— Он не пойдёт без товара, — сказала Марта.

— Товар в лодку не пойдёт.

Она оглянулась на тюки, на дверь.

— А Микк?

— Второй ходкой. С теми, кто может бежать.

— Кто его приведёт?

— Я.

Марта помолчала.

— Сам? — спросила она.

— Сам. А ты садись. На том берегу их встретят караульные с пищалями. Сказать им по-нашему, кто это такие, кроме тебя некому.

С соседской крыши на крышу сарая летели искры и гасли на щепе. Пока гасли. Амбар соседа ещё стоял стенами; когда он ляжет, то ляжет на сарай. Ходку туда и обратно надо было уложить до этого.

Марта шагнула в «Чайку» сама. Под мышкой у неё был ларец, небольшой, окованный по углам. Она села на дно рядом со стариком и поставила ларец себе на колени.

Больше в лодью никто не влезал. Она сидела низко, но ровно.

— Отваливай.

Тимофей на мостках поднял руку. Парни сели у самой воды на корточки, мальчишка держался за Тимофеев пояс.

Через реку шли наискось, против течения. Федот сел на Тимофеево весло. Лодочники гребли так, что у рыжего на шее вздулась жила. Я правил на наши сваи. Марта всю дорогу смотрела назад.

У свай горел костёр, на брёвнах лежали рогожи. Гаврила вошёл в воду по колено, принял у Федота девочку и посадил её на рогожу у огня. Потом вернулся за стариком.

Лобанов стоял на сваях со Степаном и двумя караульными и смотрел, как из моей лодьи вылезают бабы в немецких чепцах.

— Немцы, — сказал он.

— Погорельцы, Данила Андреевич. Под стеной, у вдовьего бруса. С улицы к ним огнём отрезало.

— Тебе велено держать воду.

— Я её и держу. Они у самой воды стоят.

Он помолчал, и я не стал ничего добавлять.

— Там ещё есть?

— На одну ходку. И мой человек.

— Кто отвечает?

— Я.

Лобанов поглядел через реку, на дым над стеной.

— Вывезешь?

— Вывезу.

— Вези. — Он повернулся к караульным. — Этих не трогать. Пусть сидят у амбара. — И снова мне: — Мостки там