Нарвский нахал - Константин Градов
— Ты сказал «сам», — сказала она.
— Сказал.
Она кивнула и пошла к своим, к огню.
Тимофей сидел на бревне и разглядывал свой сапог: подошва отстала от носка и прогорела с краю.
— Хорошие дома оставил, — сказал он. — Хоть тут угадал.
Гаврила стоял на сваях и смотрел через реку. Над тем местом, где был сарай, поднимался столб огня. Бруса не было. Микк подошёл и встал рядом.
— Я салом мазал, — сказал Микк.
Гаврила ничего не ответил. Положил ему руку на плечо и держал, пока Марта не позвала брата к огню. Потом повернулся ко мне.
— Мостки там стоят?
— Стоят. Тюки на них горят.
— Сваи в воде не сгорят, — сказал Гаврила. — Настил сгорит, если на нём оставить, что горит. Скидывать надо. — Он сходил в амбар и вынес два длинных багра. — Этими. Коротким там тебе брови спалит.
Я потрогал лоб. Брови мне спалило и без короткого багра.
— Федота ещё на ходку дашь?
— Вечер ещё не кончился, — сказал Гаврила.
Тимофея я оставил у огня. Когда мы подошли в третий раз, крыши у сарая уже не было. Стояли стены, и огонь гудел внутри них, как в печи без свода. Стена вдоль мостков клонилась к воде. Тюки на мостках горели чадно, по-тряпичному, и настил под ними уже занялся.
Мы с Федотом встали на конце мостков с длинными баграми и скидывали в реку всё, что горело: тюки, головни, доски, упавшие со стены. Багор я держал левой, правую прижимал к груди. Тюки шипели и уходили вниз по течению, один утонул сразу. Левка и лодочники черпали из-за борта и плескали на настил, пока он не перестал дымить. У двери настил прогорел насквозь. Федот вырубил горелые доски топором и спихнул их в воду.
К сумеркам стена пошла на мостки. Мы с Федотом упёрлись в неё баграми. Дерево трещало, багор жгло даже через мокрую тряпку на ладони. Стена постояла и легла внутрь, в угли, подняв столб искр.
Огонь по берегу к тому времени выдохся. Выше по течению из воды торчали чёрные сваи — всё, что осталось от чужих мостков. Ниже была стена. Дом и постройки в глубине Мартиного двора стояли, закопчённые с того угла, откуда шёл огонь.
В сумерках от нашего берега отвалила служебная лодка и пошла наискось, к нам. На носу сидел Лобанов.
Лодка ткнулась в мостки. Лобанов ступил на настил, постоял, перенося вес с ноги на ногу, потом притопнул каблуком.
— Держат, — сказал он.
— Сваи в воде не горят, — сказал я. — Мастер Гаврила подсказал.
Лобанов оглядел мостки: вырубленные доски у бывшей двери, мокрый настил, Федота с багром, Левку, который сидел на корме «Чайки» и разглядывал прожжённый рукав, угли там, где был сарай.
— Город взяли, — сказал он.
— Слышно было.
— Без тебя взяли, Нечаев.
— Без меня, Данила Андреевич. Без меня тут только мостки не устояли бы.
Один из его гребцов хмыкнул. Лобанов не обернулся.
— Тех вывез?
— Всех, кто был у воды.
— Своих?
— Все целы. Федота мастеру к ночи верну.
Лобанов посмотрел на мою обмотанную руку и ничего о ней не спросил.
— Вывез, — сказал он.
Он прошёл по мосткам до берега, поглядел вверх, на проулок, где ещё дымило, и вернулся.
— Двор чей?
— Вдовы Вальд. Сарай был её.
— Был, — сказал Лобанов. — Выше мостков не осталось. Ниже — стена. Мне сюда лодки ставить, Роман Матвеевич. А утром сюда придёт каждый, у кого есть лодка или бумага.
Он кивнул своим людям и пошёл наверх, в город, который взяли без меня. У начала проулка обернулся.
— Лодка у тебя есть, — сказал он.
Глава 7
«Дом с чужими стенами»
Разбудило меня бревно. Его катили по мосткам у самой моей головы, и всякий раз, когда оно переваливало через стык досок, «Чайка» вздрагивала у свай, будто её снизу толкали плечом.
Ночевал я в ней третью неделю, с того вечера, когда горела Нарва. Спал на корме, на рогоже, с кафтаном под головой; Левка и двое перевозских лодочников спали на носу. Служебные лодки Лобанова приставали к этим мосткам каждый день, как он тогда и сказал, и кто-то должен был показывать им, где под стеной камень, а где глубоко. Бумаги на двор у меня так и не появилось. Сегодня Лобанов обещал приехать и решить.
Я откинул рогожу и сел.
К концу мостков, туда, где прежде над водой торчал брус, а теперь осталась одна тёмная глубина, привязали плот. Мужики в мокрых рубахах скатывали с него брёвна вагами на мостки и дальше по настилу на берег — на пожарище Мартиного сарая, прямо в золу. Плот был большой. На нём оставалось больше, чем уже лежало на берегу.
Распоряжался ими человек на лавке у Мартиного крыльца: полный, в добротном кафтане, со светлой бородой, подстриженной так ровно, будто её ровняли по шнуру. Лавка стояла под самым свесом крыши, и после ночного дождя это было единственное сухое место во всём дворе. Вставать он не вставал. Поднимал правую руку и показывал, куда класть, и на руке у него темнело чернильное пятно.
Бочки с водой, которые я расставил наутро после пожара — у длинного амбара, у сарая выше по берегу и у крыльца, — стояли на своих местах. Микк доливал бочку у амбара и смотрел на брёвна в золе так, словно их положили ему на ногу.
Я вылез на мостки. Ближний мужик как раз подводил вагу под следующее бревно.
— Чьё? — спросил я.
— Корытова. — Он кивнул на лавку.
— Это докатите. Остальное пусть лежит на плоту: сейчас лодки пойдут.
Мужик оглянулся на лавку. С лавки махнули: катите. Он пожал плечами и налёг на вагу.
Спорить с ним я не стал: не он