Поверенная изгнанных жен. Дракон, увидимся в суде! - Ангелина Сантос

— Почему ты не сказал комиссии про отчет отца? — спросила я.

Ранар посмотрел на меня. Он не сделал вид, что не понял, о каком времени речь.

— Потому что решил, что черновик недостаточно надежен.

— Это ответ помощника хранителя. Я спросила тебя.

Он помолчал.

— Я видел две страницы. На одной Орвен описал двойной край после повторного жара, на второй перечислил старые дела. Не было полного опыта, подписей второго эксперта и образца, который можно предъявить комиссии. Адела сказала, что публикация уничтожит доверие к семейным печатям и вызовет сотни споров. Я согласился передать только зарегистрированную часть, а черновик оставить до проверки.

— Проверка не состоялась.

— Я знал через месяц, что архивы отказали ему в образцах.

— И промолчал на дисциплинарном слушании.

— Да.

— Почему?

— К тому времени его обвинили в том, что он добавил ссылку на незарегистрированное исследование после выдачи отчета. Если бы я сказал, что видел черновик, подтвердил бы существование материала, но одновременно признал бы, что род Вейр скрыл его. Совет заявил, что я потеряю должность, а твоя помолвка с человеком, выступившим против рода, будет отменена.

— И ты выбрал должность.

— Выбрал. Еще сказал себе, что без образцов мои слова не спасут Орвена. Это было удобно, потому что позволяло считать молчание бесполезным, а не трусливым.

Он не добавил, что был молод, что отвечал за родственников или любил меня. Не попросил понять.

— На следующий день ты пришел ко мне, — сказала я.

— Да.

— Сказал, что комиссия не примет незаверенный черновик и нам стоит отложить свадьбу до окончания разбирательства.

— Я помню.

— Не сказал, что сам видел страницы.

— Нет.

— Если бы сказал, я бы потребовала, чтобы ты выступил.

— Поэтому и не сказал.

Ответ причинил боль своей простотой. Двенадцать лет я знала результат, но часть меня продолжала искать более сложную причину: ошибку, недоразумение, чужое давление, которое лишило его выбора. Давление было. Выбор тоже.

— Отец ждал тебя на втором слушании, — сказала я. — Он сидел у двери и каждые десять минут спрашивал, не приехал ли представитель Вейров.

Ранар опустил взгляд на свои руки.

— Я был в здании.

— Что?

— В архивной комнате этажом ниже. Адела потребовала присутствовать на случай запроса документов. Я слышал, когда объявили свидетелей. Не поднялся.

Я отвернулась к окну. За стеклом прошла придорожная часовня, затем склад сена. Мне не требовалось время, чтобы придумать ответ. Требовалось не сказать лишнее только потому, что теперь он наконец говорил правду.

— Это хуже, чем я знала.

— Да.

— Ты мог рассказать раньше.

— Мог.

— Почему сейчас?

— Потому что в деле Савины я снова увидел запись, которую семья хотела оставить внутри. Если бы объяснил только ту часть прошлого, которую легче простить, мое нынешнее решение ничего бы не стоило.

Я посмотрела на него.

— Ты ждешь прощения?

— Нет. Я жду, что суд спросит меня под запись. До этого ты должна знать, что услышишь.

— Суд еще не признал тебя свидетелем.

— Признает, если отчет Орвена зарегистрирован. Тогда мое молчание станет частью цепи.

— И ты потеряешь архив.

— Возможно.

— У тебя всегда была возможность уйти.

— Была. Я не воспользовался ею тогда. Сейчас уход до передачи документов снова помог бы совету. Поэтому останусь до тех пор, пока законно не открою все, что обязан, а потом не стану прятаться за должностью.

Разговор закончился без примирения. Я не чувствовала облегчения. Зато больше не строила догадки о том, где он находился во время слушания отца. Точный факт был тяжелее удобной неизвестности, но с ним можно было жить.

К южной переправе мы прибыли после полудня. Паром перевозил по две кареты. Пока ждали очередь, я проверила пломбы на ящике и записала время. Ранар расписался рядом. На другом берегу мы сменили лошадей и отправили в Рист сигнал о задержке без указания цели визита.

К вечеру стало ясно, что до города не добраться. Кучер предложил остановиться на постоялом дворе у станции Крейн. Там имелись запираемая комната для судебной клади и ночной сторож. Мы составили акт временного хранения: ящик оставался в комнате, один ключ у меня, второй у Ранара, дверь опечатана хозяином и нами обоими.

Нам дали две комнаты на втором этаже. Между ними находилась общая столовая с одним большим столом. За ужином Ранар ел медленно, словно после разговора дорога отняла больше сил, чем точный нагрев.

— После обвинения отец перестал доверять своим записям, — сказала я.

Он отложил вилку.

— Я видел тетрадь.

— Не эту часть. Последние два года он переписывал каждую страницу трижды. На первой делал работу, на второй проверял числа, на третьей сравнивал почерк. Если находил разницу в наклоне буквы, начинал заново. Однажды не вышел из дома, потому что в списке покупок слово «мука» выглядело иначе, чем утром. Он решил, что кто-то заменил лист.

— Я не знал.

— Ты и не мог. Я никому не рассказывала. Когда он умер, люди говорили, что обвинение сломало его. Это слишком простая фраза. Он ел, спорил со мной, выращивал лук на подоконнике. Иногда смеялся. Но не мог больше поставить подпись и не проверить, принадлежит ли она ему.

— Элина…

— Не надо говорить, что тебе жаль. Я рассказываю не для этого. Ты сказал, что без образцов твои слова ничего бы не изменили. Может быть. Но отец хотя бы знал бы, что не придумал разговор с тобой.

Ранар не отвел взгляд.

— Я понимаю.

— Нет. Но услышал.

— Да.

Он не потянулся через стол и не пытался превратить признание в близость. Мы закончили ужин, проверили дверь хранилища и разошлись по комнатам.

Через несколько минут в мою дверь постучали. Ранар стоял в коридоре с заверенной копией страницы Орвена, которую мы везли среди рабочих бумаг.

— Я вспомнил знак рядом с ОР-312, — сказал он. — Можно показать?

Мы вернулись в общую столовую. Он положил копию под лампу и указал на маленький угловой штамп, похожий на две пересеченные черты.

— Это отметка предварительного приема королевского архива. Ее ставили до регистрации полного отчета. Если Орвен получил такой знак, хотя бы одна версия