Целина от нас не убежит - Арсений Громов

— Можно поднять залежь.

— Под лён в середине мая?

Стожаров выровнял листы и заговорил тише:

— Я знаю срок не хуже вас. Но графа уйдёт в область.

Я подвинул ему акт от десятого мая.

— Тогда ставьте прочерк. Осенью будут три отдельные партии и три приёмочные записи.

— Для них здесь графы нет.

— Поэтому гектары я туда не поставлю.

Он взял ручку.

— В графе не бывает правды. В графе бывает число.

И поставил прочерк. После этого открыл клеёнчатую тетрадь и записал одной строкой три партии.

Голосовали после его отъезда. За — я, Клавдия Никитична, Мокеева и Кузьмин. Против — Дарья, Лыков и Пестов. Четыре против трёх.

Дарья осталась за столом. Она вернула список и по одной продиктовала Клавдии девять фамилий, а возле вычеркнутых трёх — кому и когда нельзя ставить их работу.

В протокол внесли границы: за оврагом, между оврагом и дорогой, между дорогой и заозерской межой — по двенадцать гектаров. Трудодни, выход и качество считать отдельно; соломку и тресту не смешивать; норму и расценку утверждать до работы.

Шестнадцатого Клавдия принесла лист прихода и расхода. В приходе льняных денег ещё не было. В расходе уже стояли банк, поставщики, семенной возврат и текущее.

Она вставила над ними пустую строку: «Распределение по трудодням».

— Почему первой? — спросил Кузьмин.

Клавдия повернула к нему лист. Ниже пустой строки было семь готовых причин потратить будущие деньги.

— Чтобы правление видело порядок до того, как деньги придут.

Лыков прочёл строки сверху вниз. Дарья потребовала, чтобы тот же порядок стоял в решении, а не только в книге. Так и записали: строка распределения заполняется прежде расходования льняной выручки на остальные нужды.

Строку завели в тот вечер.

Она стояла первой и пустой. Пустой она простояла до декабря. Я раз двадцать за тот год порывался в неё залезть и не залез ни единожды: она была первая, и рядом сидела Клавдия Никитична.

Груня пришла, когда мы уже кончили.

Она вошла, не снимая платка, и стала у притолоки.

— Согласна.

— Хорошо.

— Не хорошо ещё. — Она подошла к столу. — Условие у меня одно, Егор Кузьмич, и торговаться я о нём не буду. Книгу по звену веду я. Что записано за день — записано мною и при бабах, в тот же день. И смотрят её сперва бабы, а потом вы.

Клавдия Никитична подняла голову.

— Сперва бабы?

— Сперва бабы. Потому что если сперва председатель, то потом всякий раз выйдет, что мы работали, а цифра вышла другая. Мы это уже видели, на семенах. Там кончилось хорошо. Я второй раз проверять не хочу.

Я посмотрел на Клавдию Никитичну. Она смотрела на книгу.

— Записи должны сходиться с моими. Раз в декаду.

— Будут сходиться.

— Тогда мне всё равно, кто первый смотрит.

Книгу взяли обычную, в клеёнчатой обложке, из тех, что лежали у нас в шкафу с довоенных лет. Клавдия сперва пересчитала листы, потом пронумеровала их в верхнем углу и на первом развороте написала дату решения. Под датой — три участка по двенадцать гектаров. Ни трудодней, ни выхода там ещё не было.

Груня прочла каждую строку. На словах «между дорогой и заозерской межой» остановилась, сходила за полевым актом и положила его рядом. Границы в двух бумагах совпали. Тогда она расписалась внизу страницы и попросила Клавдию поставить подпись напротив.

Я потянулся к книге.

Груня закрыла её ладонью.

— Сперва бабы.

У крыльца ждали те, чьи фамилии остались в списке. Они не вошли, хотя дверь была открыта. Груня вынесла книгу сама, села на нижнюю ступень и раскрыла первый разворот у себя на коленях. Женщины стали вокруг. Одна нашла свою фамилию пальцем; другая прочла три границы вслух; третья спросила, где будет стоять запись о погоде. Груня показала чистое поле справа.

Книгу передавали из рук в руки не бережно и не торжественно. Её клали на колено, сгибали обложку, придерживали страницу грязным большим пальцем. Клеёнка сразу получила белую царапину у корешка. Когда книга вернулась к Груне, все девять фамилий были прочитаны, и никто не попросил убрать свою.

В правление она не вернулась. Унесла книгу домой в тот же вечер, под мышкой, вместе со списком. Я увидел первый разворот только через десять дней, когда там уже стояли даты, часы и девять разных рук, проверивших собственные строки раньше меня.

После неё на столе остался светлый прямоугольник в пыли. Я положил туда районную сводку. Клавдия молча сняла её и убрала в папку.

— Тут книга стояла.

— Теперь она у Груни.

— Я знаю.

До темноты прямоугольник так и остался пустым. Уходя, я хотел сдвинуть на него чернильницу, но не стал. Утром там лежали три другие книги — картофельная, кормовая и запасная, — а льняной среди них не было.

Три книги лежали на столе в правлении семнадцатого мая, и все три были одинаковые: клеёнка, сто листов, ни одной записи.

Одну уже унесли накануне. Эта была четвёртая, я взял её из того же шкафа для счёта — на всякий случай, чтоб не бегать.

Кроме книг, на столе лежал список: сто шестьдесят восемь фамилий, все члены артели, переписанные мною от руки в три колонки, и против каждой пометки — возраст, что умеет, где работал прошлый год.

Я этот список составлял два вечера и был им, признаться, доволен.

Началось всё с того, что я предложил разложить людей по способностям.

Список у меня был расчерчен на совесть. Против каждой фамилии — возраст, что умеет, на чём стоял прошлую страду, и в отдельной графе моя пометка: куда бы я его поставил. Я эту графу заполнял два вечера и заполнял её так, как заполняют наряд в мастерской: этот на тонкую работу, этот на тяжёлую, этот никуда, потому что пьёт.

Груня прочитала список стоя, от первой фамилии до последней, и на это ушло минут десять.

— Хороший список, — сказала она. — Только он не работает.

— Отчего?

— Оттого, что вы тут написали, кто чего умеет. А работать они будут не поодиночке.

— Кто на льну работал прошлый год — на лён. Кто на картошке — на картошку. Кормовое звено берёт тех, кто с лошадью и на сенокосе.

— Так не выйдет, Егор Кузьмич.

—