Боярин из пустошей - Евсей Рылов
Далее следовали подмастерья, те уже использовали до восьми плетений и поддерживали два за раз. Потом шли адепты, у них было до тринадцати заклинаний, тремя из которых они могли фигачить одновременно.
Затем магистры, изучавшие до двадцати плетений и кастовавшие разом целых шесть из них. За ними разместились архимаги, чьи ограничения были очень индивидуальны. Наконец, внеранговые никаких разумных пределов магованию не имели.
Что интересно, максимально достижимый ранг передавался по наследству, а вот мощь плетений была тренируемой, на основании её каждый ранг делился на ступени. При этом как нередко бывает в жизни, каждый здешний житель был склонен к чему-нибудь одному. То есть соответствовавшие штуки выходили у него лучше других.
На всё это накладывались дары, которыми обладали лишь немногие. Они скорее напоминали паранормальные способности, чем заклинания. При этом если у тебя был дар, любое родственное плетение резко усиливалось, что давало огромные преимущества вне зависимости от ранга.
К слову, дар смерти имелся у всех людей. Собственно благодаря ему человек, умирая, насовсем уходит из мира. Никто точно не знает куда. Тут надо сказать, что ни одно другое существо ни эльф, ни кхазад, ни кто-либо ещё так не тмогут.
Так вот, о чём бишь я. По словам, Ивана Георгиевича, устойчивость к магии, характерная для выродков, постепенно нарастала в процессе жизни, особенно при работе в пустошах. В случае, если гнум одномоментно поглощал огромное количество эссенции, появлялся антимаг.
При этом он оказывался, так сказать, много более дорогим существом, чем архимаг. То есть за то же количество эссенции, как считалось, можно, выражаясь игровым языком, проапгрейдить аж пять обычных волшебников.
Соответственно, счёт был на табло — архимагов в стране насчитывались тысячи, а антимагов до недавнего времени не нашлось вовсе ни одного.
Кстати, и архимагические и антимагические способности наследовались с определённой вероятностью. Поэтому существовал закон, обязывающий наших с ним товарищей по, то ли удаче, то ли несчастью, женится в определённый срок от инициализации.
При этом в случае бесплодия супруга, неслыханное дело, разрешали разводиться. Другими причинами для расторжения брака здесь были: отсидка в Медногорске или лишение имени.
То есть я имел откровенно читерские условия на старте. Но это ещё не всё. О моём магическом зрении ректор не слышал никогда и буквально потребовал у меня зарисовывать виденные мной знаки. По его словам, среди них могли быть такие, о которых здесь не знали, а, следовательно, их можно было использовать при наложе… короче налагая чары.
Моего вопроса: в чём измеряется количество этой странной эссенции, Громов просто не понял. Сама мысль дозировать её в единицах никогда не приходила ему в голову. Более того, он не слышал, чтобы такая идея посещала кого-либо.
Однако сильнее всего ректора заинтересовала магия, которую я не могу уничтожить. Причина, по которой всё буквально рассыпа́лось у меня в руках, была проста. Магия всегда взаимодействовала с владельцем или мишенью, подпитываясь от них, даже если и существовал аккумулятор в каком-либо виде.
Эти же светло-голубые символы представлялись ему чем-то иным, и их существование приводило пирата-ректора в восторг.
Тут следует упомянуть, что о полуматериальных субстанциях, Громов никогда не слышал. Правда, как он объяснил, рассказать о таком могут только высшие алхимики. А все они, по крайней мере, те, о ком знали, сгинули в Куйвале при расширении пустошей.
Выудив из пирата-ректора максимум информации, я откланялся и направил свои стопы к Трофиму Харитоновичу Мышкину. Конто́ра его и правда находилась на улице Серых братьев, на кварта́л ниже здания Ратма́нов. Была она довольно скромной и состояла из передней, архива и кабинета. У законника служили двое помощников и улыбчивая ассистентка. Все как один — чухонцы, финны, как мы бы сказали.
Сам Трофим Харитонович оказался чистопороднейшим Мышкиным — высокий, широкоплечий и громогласный. Он уже разменял шестой десяток, но всё ещё не утрвтил живости.
Он носил косоворотку с родовой вышивкой на воротнике, поверх которой одевал жилетку от костюма. Его окладистая чёрная борода с порядочной проседью была тщательно расчёсана и перехвачена серебряным кольцом по здешней моде.
Увидев меня, он поднялся из-за стола, и широко разведя рук, что придало́ ему особенного сходства с медведем, пробасил:
— Что ж ты, брат, только сейчас-то… совсем позабыл старика! — Трофим Харитонович притворно растрогался. — Кая, Кайечка скорее принесите нам чаю, да с вареньем…
Здешняя деловая культура казалась, на мой взгляд, какой-то лубо́чной. Обязательные косоворотки, частенько ярких цветов, жилетки, бороды и, конечно же, чай…
Если вы пришли в контору и вам не предлагают ароматного напитка от хозяина с пирогами или в крайнем случае печеньем, обязательно от его жены, как это, например, сделал Волгин, это сто́ит счесть откровенным хамством. Всякого посетителя здесь величали гостем и демонстрировали соответствующее отношение, а наиболее частым обращением было «брат» или «сестра».
Слово «товарищ» здесь обычно относилось к трудовым отношениям. Собственно, тут такая должность существовала, что-то вроде заместителя. Официальным же обращением было: сударь и сударыня. Иногда использовали господина или госпожу, но с именем без отчества. Это считалось более фамильярным.
Много позже я узнал, что вся эта подчёркнутая русскость и нарочитая простоватость, возникли здесь после кровавой гражданской войны более чем столетней давности. Во время которой европеизированное дворянство было безжалостно вырезано.
Оставшиеся же всеми силами демонстрировали, что к проигравшим отношения не имели. Кстати, сухой закон здесь отменили всего лет двадцать назад, а потому выпивать на переговорах казалось немыслимым.
Другой причиной всего этого была семейственность. Профессии здесь наследовались, а фамилии клиентов оставались одними и теми же поколение за поколением. В мире, где очень многое зиждилось на доверии, репутация обладала огромной ценностью.
Потому клиенты здесь и правда нередко оказывались приятелями, а законников, лекарей, мебельщиков, а порой и прорабов, приглашали на свадьбы, юбилеи и по́хороны. Так что происходящему я не удивился.
Пока я всё это вам рассказывал, мы с Трофимом Харитоновичем уже с удобством разместились за круглым столом — обязательным элементом мебели в кабинетах.
— Ты угощайся, угощайся, — он своей огромной лапищей взял меня за плечо, — тебе такое можно… Совсем бедолага исхудал. Что ж ты только сейчас-то…
И вот чудо — я и правда смог попить. Нет, не чая — травяного настоя с явными нотками элеутерококка. Облепиховое варенье, к слову, и правда оказалось диво как хлолшо.
— Я бы хотел уточнить, какие обязанности на меня накладывает статус антимага, — проскрипел я.
— Ить, брат, такая ситуация, — он сделал большой глоток ароматного травяного чая, — мне тебя особо-то порадовать и нечем. Вместе с именем тебя лишили всех прав. Даже право на жизнь твоё и то ограничено пустошами и Выборгом.
А вот обязанностей, значится, с тебя никто не