Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино
Одна беда. Что это за повесть, я понятия не имел. Может, и была в моем мире такая, вот только прошла мимо меня.
Черт… Говорили же, что отдельного сочинения на подтверждении нет! Но, судя по всему, писать все равно придется. И задание было непростое, олимпиадное. Пересказом тут не отделаешься, потому что попросили вывод и доказательства по тексту.
Сам разбор фрагмента меня не пугал: такие работы, думаю, способен выполнить любой человек, закончивший вуз в нашей стране. К тому же я писал подобный разбор совсем недавно.
Вот только цитировать мне было нечего, кроме этого листа: мои доказательства кончались там же, где и фрагмент. Те, кто читал повесть целиком, могли брать доводы с любой ее страницы.
Значило это только одно. Хороших баллов по этому заданию мне не видать, а вместе с ними уплывало не только первое место, но и, с высокой вероятностью, вообще все мое подтверждение.
Система появилась, как всегда, вовремя.
Персональное предложение.
Наименование: содержание художественного произведения.
Состав: полный текст повести, сведения об авторе, принятые истолкования.
Оплата: искажение обоняния.
Срок: до 24:00 текущих суток.
Штраф за отказ: отсутствует.
Срок принятия решения: 00:03:00…
[Принять] [Отклонить]
Искажение обоняния до полуночи. По меркам ее прайса — почти даром. Не слух и не память, просто до ночи мир будет пахнуть не тем… Черт, еще вчера ночью я думал, что решать буду сам, своей головой. Продержался, значит, до середины первой работы. Ну и самонадеянный же ты дурак, Гончаров.
Выбрал я, понятно, «Принять».
Тут же где-то между таблицей умножения и всем остальным в моей голове обнаружилась вся повесть «Затемно», от первой строки до последней, вместе с автором и с тем, как ее тут положено понимать.
Иван Григорьевич Мезенцев родился в тысяча девятьсот тридцать первом, умер в девяносто четвертом. Его произведение в школьной программе одиннадцатого класса — повесть о раннем взрослении. Мальчик стал мужчиной. Финал светлый — он остается и держит на себе дом.
Готовый ответ лежал в голове ровным чужим конспектом, те самые «принятые истолкования». По всей вероятности, именно то, от чего сегодня оттолкнется как минимум половина зала, а то и все.
Что ж, не буду откалываться от коллектива. Я уверенно вывел на черновике первую фразу, вторую… и на светлом финале застрял. Не видел я там ничего светлого, хоть убей.
По тексту выходило так. Примерно до середины книги мать зовет сына уменьшительно-ласкательным именем — Васенькой, Васяткой, Васей. А дальше ни разу, до самого конца. Я перепроверил по памяти — точно, Васенька исчезает где-то на сороковых страницах. Дальше мать зовет его только полным именем.
Дальше. Когда Василию приходит письмо из техникума, мать прячет его за зеркало, и потом ни о письме, ни о техникуме не заговаривает никто — ни мать, ни он сам.
И соседи. С какого-то места они перестают с умилением говорить о нем что-то вроде «мальчонка справляется». Зато начинают беседовать с ним про сено и цену на муку, как со взрослым.
Сложить это вместе — и получалось, что выбора в финале нет. Василия никто не спрашивал, остается он или уезжает в техникум. За него все решила мать, причем не словами, а вот этими мелочами, каждая из которых по отдельности не значит ничего.
Дальше начинался вопрос, на который прямого ответа в тексте не было. Понимает ли мать, что делает? Я написал, что понимает — и молчит. И тут же оговорился, что держится эта догадка на двух деталях, на имени и на письме, а причина может быть и другая. Ну мало ли, может, устала, не до того. Текст позволяет трактовать это и так, и так. Спокойно делясь своими выводами, я каждый свой довод прогонял по книге. Есть такое в тексте? Есть. Можно понять иначе? Можно, и это я тоже вписывал. Вот только дальше я вижу так.
Никаких открытий я за собой не чувствовал. Просто не понимал, почему этот мрачный финал принято считать светлым, и написал, как понял.
В общем, купленный у системы конспект так и остался лежать нетронутым. Всем прочим я воспользовался сполна.
В полдень в залах раздался звонок, и мы понесли работы с черновиками на сдачу. Подпускали нас строго по очереди по одному и пересчитывали при нас сдаваемые листы.
— Ну как тебе задание, Гончаров? — спросил Захар, оказавшись в очереди прямо за мной. — Я по «Затемно» в одиннадцатом классе устный сдавал. Повезло так повезло. Хоть бы завтра на истории так же подфартило.
— Повезло, — согласился я.
Обратно в студгородок нас отвезли теми же автобусами. Все изрядно проголодались, так что ехали с предвкушением того, чем же нас накормят в столовой.
Вот только для меня обед начался с того, что котлеты запахли ацетоном.
Именно ацетоном, как из открытой бутылки. Компот отдавал мылом. Дольше всех продержался хлеб, который пах вроде бы жженой бумагой, но и тот к концу трапезы потянул вонючими носками.
В общем, плату с меня сняли ровно такую, как договаривались с системой. Так бы везде.
Кстати, насчет обретенного до полуночи недуга, слово для такого имелось — паросмия. В моей прошлой жизни, после одной всемирной заразы, каждый второй жаловался, что у него неделями все пахнет не тем. Если вообще пахнет.
— Ром, ты почему не ешь? — отставив стакан, посмотрела на мой нетронутый обед Кира.
— Перенервничал, — соврал я и на всякий случай стал дышать ртом. — Бывает даже с рекордсменами, Кира.
— Возьми мою котлету, Гончаров, — тут же придвинула тарелку Оксана. — Ты же с утра на одном хлебе сидишь.
От придвинутой котлеты дохнуло ацетоном уже в упор, в глазах защипало, а горло свело рвотным позывом. Я отвернулся и сделал вид, что закашлялся.
— Не надо, Оксан. В меня сегодня не лезет.
— А я свою конкурсную, ребят, кажется, не про то написал, — пожаловался Гридин, которому, в отличие от меня, кусок в горло лез исправно. — Читал я эту повесть в прошлом году, а в голове от нее осталась одна печка. Про печку я и написал, что она главнее всех в этом доме, потому что вокруг нее и строится вся жизнь семьи Василия. Хоть бы балла три дали, за смелость.
— У меня принцип такой, Миша. Не знаешь,