Выжить в битве за Ржев. Том 10 - Августин Ангелов

class="p1">Я побежала встречать грузовики. Они ехали по раскисшей дороге очень медленно, пробирались к передовой с потушенными фарами. Но, они двигались мимо, видимо, заплутав. И я поняла, что нужно встретить их раньше, чем они зайдут в лес и скроются за поворотом. Я кинулась к головной машине. Даже не знаю как, но запрыгнула на подножку переднего автомобиля и сказала в открытое окно:

— Товарищ командир автоколонны, наши раненые находятся за поворотом к реке. Вы заблудились, но я покажу, куда ехать.

А он, немолодой уже пехотный капитан, вылупился на меня и заорал:

— Ты что, девка, сдурела⁉ Какие еще раненые? Мы боеприпасы везем. Для танков.

У меня внутри все похолодело: они не собирались никого из раненых забирать, даже не знали о них, о том, что три сотни человек лежат на земле у речки, ожидая помощи.

— Ну, тогда хоть пару машин выделите, — попросила я. — Иначе тяжелые умрут.

Капитан дохнул мне в лицо перегаром и заорал:

— У нас другие задачи! Ты совсем, что ли, дура? Не понимаешь⁉

Тогда я выхватила пистолет и ткнула ему в лицо, проговорив:

— Если не дашь пару машин, застрелю!

Моя решимость подействовала. Он стушевался, но сбавил тон и пробормотал:

— Да где же я возьму тебе машины? Все кузова заполнены боезапасом.

Я воскликнула:

— Ничего, выгрузим у нас возле лазарета. Своими силами. Легко раненые перетаскают. Потом за снарядами еще рейс сделают две твои машины. У тебя в колонне двадцать. А мои тяжелые умирают.

— Ты это, пистолет убери. Это не игрушка, — проговорил он уже по-человечески. — А машины дам. Два грузовика. Уговорила.

Так и началась эвакуация. Нам с Валей с помощью этих двух машин за несколько рейсов до утра удалось вывезти всех тяжелых в тыловой госпиталь. Мы опять не спали. Но к утру мы чувствовали, что выполнили свой долг. Потому что эти люди — наши. И мы не могли их бросить. Я боялась, что тот капитан напишет рапорт, что, мол, угрожала я ему оружием. Но, он не написал.

А утром начался новый бой. Немцы пошли в контратаку за рекой. И мы снова начали сначала: перевязки, уколы и слова поддержки от нас, от сестричек на передовой. А про себя я вспоминала молитвы, которые толком не знала, но какие-то отдельные слова помнила еще от бабушки. И я их все равно шептала. Потому что на войне пригождается все. Даже бабушкина вера.

Вечером Ловец стоял на опушке леса и смотрел на высоты. Немцы окопались там крепко. Траншеи полного профиля, пулеметные дзоты через каждые сто метров, инженерные заграждения, повсюду колючая проволока и минные поля. А артиллерия продолжала стрелять с закрытых позиций. Снарядов немцы припасли достаточно, чтобы поддерживать темп огня в течение всего дня. И когда только успели?

Попаданец знал: в лоб такие позиции не возьмешь. Нужно искать обходные пути. Или ждать, пока подойдут основные силы. Но и они пока ничего не решали. Танковая атака Митрохина захлебнулась. Половина танков бригады сгорели у подножия холмов, остальным пришлось отступать в лес. К утру Митрохин обещал принять подкрепления и попробовать снова. Но Ловец ждать до утра не собирался. Он знал: каждая минута промедления — это новые жертвы. Немцы укрепляются. Подтягивают резервы с каждым часом. И если не ударить сейчас, то потом придется платить втрое.

— Товарищ майор, — сказал сержант Самойлов, стоявший рядом и тоже смотревший в бинокль. — Немцы на высотах сильно укрепились. Мы их не возьмем в лоб. Даже с танками.

— Знаю, — ответил Ловец. — Потому и не будем пробовать. Дождемся ночи и пойдем в обход.

Он развернул карту. Пометки Совы были точны. На карте был обозначен овраг, который шел от леса к подножию высот. Он был заболочен, не проходим для техники, но проходим для людей. И он выходил прямо к стыку между двумя немецкими батальонами. Туда, где оборона была слабее всего.

— Вот сюда мы и пойдем, — сказал Ловец. — Через тот овраг. В темноте.

Он посмотрел на небо. Тучи затянули горизонт. Дождь прошел, но над землей в сумерках поднимался туман. Это было хорошо. Он скроет их перемещения.

— Готовьтесь, — сказал он бойцам из пополнения. — Выступаем через два часа.

* * *

Полина слегла на рассвете. Она еще держалась, когда вывозила последних тяжелых в тыловой госпиталь. Еще находила силы шутить с ранеными, когда те просили воды. Еще улыбалась Вале, когда та приносила ей кружку горячего чая. Но, когда вернулась в лазарет и присела на ящик из-под медикаментов, чтобы перевести дух, — поняла, что больше не может встать.

Когда температура поднялась, сначала Полина списывала это на усталость, на бессонные ночи, на холодную воду, в которой приходилось стоять по колено, помогая перетаскивать носилки. Но жар поднялся выше тридцати девяти, — она поняла: это грипп. Тот самый, что косил бойцов на болоте после строительства гатей. Тот самый, от которого она лечила других, забывая о себе.

Она лежала на носилках в отгороженной уцелевшей части полуразрушенного амбара, укрытая чьей-то шинелью. Рядом горела керосиновая лампа, и в ее желтоватом свете лицо Полины казалось восковым. Губы пересохли, на лбу выступила испарина, а глаза стали мутными от высокой температуры.

Валя сидела рядом, меняла компрессы, поила ее горячим чаем с малиной. Но чай не помогал. И малина не помогала. И аспирин, который Полина недавно сама раздавала бойцам, — тоже.

— Поля, — сказала Валя, приложив ладонь к ее лбу. — Ты горишь. Надо тебя эвакуировать в тыл.

Полина хотела ответить, что никуда не поедет, что не может бросить раненых, что она нужна здесь. Но вместо этого лишь слабо покачала головой и прошептала:

— Не надо… Я справлюсь…

Валя знала этот ее упрямый характер. Знала, что Полина будет держаться до последнего. Но она также знала, что если не вывезти ее сейчас и не принять все меры, — к завтрашнему утру может быть поздно.

* * *

Афганец почувствовал беду раньше людей. Пес лежал у входа в амбар, положив голову на лапы. Его бок, зашитый после ранения, все еще болел, но он уже мог ходить — медленно, прихрамывая, но мог. И он ходил. Даже пытался понемногу бегать. Когда медпункт переезжал на новое место, Полина взяла пса с собой в грузовик. Но потом ей стало не до овчарки. Весь день