Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин

Раньше Равиль первым бы влетел в воду. С разбегу. Стоя на мотоцикле, если бы дали. И орал бы про Казанку, про Волгу, про то, что донская вода против волжской как чай против кумыса.

Равиль сидел и смотрел на воду.

Через три дня Колька знал излучину.

Не всю. Дороги. Дорог было три: одна от переправ вдоль Дона, другая наискось через степь на запад, к Чиру, третья по гребню, мимо окопов. Все три пыльные. Все три видно с неба на двадцать вёрст. Колька возил по ночам, когда давали, и по балкам, когда не давали. Балки тут были другие, чем на Осколе. Глубже. С меловыми боками, белыми, как стены хаты. Захар спускался в них осторожно, как старик по лестнице.

На переправах через Дон стояли регулировщицы.

Колька спрашивал. Он больше не стеснялся. Подъезжал, отдавал путевой лист, спрашивал: «Лаптева? Валентина?» На третьей переправе, у понтонного моста возле хутора, пожилая, лет тридцати пяти, в выгоревшей пилотке, посмотрела на него, потом на дверцу.

На дверце было «ЗАХА». Без «Р». «Р» стёрлось первым, ещё на Осколе. Толстая ножка не помогла.

— Лаптева, — сказала регулировщица. — Это которая генерала развернула?

— Она.

— У Калача она. На большой переправе. Их с Оскола туда целый взвод пригнали. Злая.

— Злая, — согласился Колька.

— А тебе зачем?

— Затем.

Регулировщица посмотрела на «ЗАХА». Подумала.

— Калач вёрст сорок вниз, — сказала она. — Тебе путевой туда не дают?

— Не дают.

— Ну и сиди, — сказала она. — Раз не дают. Проезжай.

Колька проехал.

Вечером он рассказал Лукичу. Лукич выслушал, кивнул, достал кисет.

— Сорок вёрст, — сказал он. — Это не крюк. Это так, прогулка. Ты на Песчанку сорок делал.

— На Песчанку я с путевым делал.

— А тут попроси.

— Не дадут.

— А ты попроси, — сказал Лукич. — Бельский не откажет. Бельский тебе ещё за пыль должен.

Колька не стал просить.

Он не знал, почему. Сидел у Захара и думал. Она сказала «иди уже». Флажок по уставу. Он стоял и молчал. Правда была правдой, но Равиль сказал: вторая правда хуже. И если он сейчас поедет за сорок вёрст, без путевого, и встанет перед ней, что он скажет? То же самое. Взял. Вышила.

Треугольник лежал в нагрудном кармане. Нераспечатанный. Цветок на нём совсем стёрся от гимнастёрки, остались только два зелёных листика.

— Потом, — сказал Колька.

— Потом, — повторил Лукич. — Ну, потом так потом. Война длинная.

Он затянулся и посмотрел в сторону, где сидели мотоциклисты.

— Раньше бы Равиль тебе сказал, — сказал Лукич. — Езжай, Батя, сейчас. Он специалист.

— Раньше бы сказал.

— А теперь молчит.

— Молчит, — сказал Колька.

На пятый день Захара арестовали.

Колька вёз мины к Чиру. Один. Ночью, без фар, по средней дороге, через степь. Под утро, когда уже серело, на подъезде к гребню из темноты выскочил часовой. Молодой. В новой гимнастёрке. С винтовкой, со штыком. Встал посреди дороги, вскинул винтовку.

— Хенде хох! — заорал он высоким, ломающимся голосом. — Хенде хох, гад!

Колька затормозил. Заранее. Высунулся из кабины.

— Сам ты хенде хох, — сказал он.

Часовой смотрел на него. На Захара. На серую краску. На брус с пулемётом. На пятно на дверце, где сквозь зелень проступал крест. Рассвет как раз вышел на дверцу.

— Вылазь! — крикнул часовой. — Руки! Руки покажь!

— Да свой я. Рязанский.

— Все вы свои! Вылазь, говорю!

Колька вылез. Поднял руки. Часовой стоял напротив, штык смотрел Кольке в живот и дрожал.

— Ты, — сказал Колька, — штык-то опусти. Наколешь. Я тебе мины везу. Тебе. Сорок ящиков.

— А крест?

— Трофейный. Перекрасили. Не отмывается.

— А пулемёт?

— Наш пулемёт. Дегтярёв. Ты что, Дегтярёва не видел?

Часовой посмотрел на пулемёт. Дегтярёва он видел. Видно было, что видел. Но штык не опустил.

— Сержант! — закричал он, не оборачиваясь. — Товарищ сержант! Тут немец! Говорит, рязанский!

Из темноты подошёл сержант. Тот самый. Колька его узнал. Который «мы тоже жмём». Сержант посмотрел на Кольку, на Захара, на часового. Вздохнул.

— Рязанский, — сказал он. — Медаль у него, видишь? За отвагу. Немцам такие не дают.

— А может, снял с кого?

— Может, снял, — согласился сержант. — А может, нет. Опусти винтовку, Мишка. Это шофёр. Я его позавчера видел. Пропускай.

Мишка опустил винтовку. Красный до ушей.

— Извиняюсь, — сказал он Кольке. — Машина у вас. Как у них.

— Как у них, — сказал Колька и полез в кабину.

— А как её зовут? — спросил вдруг Мишка. — Вон написано. «Заха».

— Захар.

— Немецкий Захар, — сказал Мишка и засмеялся. Нервно. — Ну, проезжайте, товарищ Захар.

Вечером Лукич выслушал, покачал головой.

— Перекрашу, — сказал он. — Найду краску и перекрашу. Это ж что такое. Свои стреляют, свои арестовывают. Шофёр с медалью руки поднимает.

— Не найдёшь.

— Найду, — сказал Лукич упрямо. — У казаков спрошу. У казаков всё есть.

У казаков всё было.

Хутор стоял над Доном, на склоне, в садах. Белые хаты, крытые камышом и железом. Плетни. Вишни уже отошли, яблоки наливались. У каждого двора колодец с журавлём, у каждого плетня подсолнухи выше человека. И тишина. Пушки на Чире сюда ещё не долетали. Только иногда, вечером, если ветер с запада, приносило что-то глухое. Как гром за горизонтом.

Лукичу нужна была бочка. Старую прострелили Илы, и она текла, как решето. Лукич забил дырки деревянными пробками, пробки разбухли и держали, но бочка всё равно сочилась. Лукич ходил вокруг неё и страдал.

Бочка нашлась у деда Кондрата.

Дед Кондрат жил в крайней хате, у самого спуска к Дону. Старый. Лет семидесяти. Высокий, прямой, с белой бородой лопатой, в выцветших синих шароварах с жёлтыми лампасами. Лампасы выгорели почти до белого, но были. Ходил с палкой. Палкой не опирался, а показывал.

Бочка стояла у него под навесом. Дубовая. Вёдер на двадцать. С железными обручами.

Лукич увидел её и сразу пошёл к деду.

Колька был рядом. Видел, как это было.

— Дед, — сказал Лукич. — Бочку продай.

Дед Кондрат посмотрел на Лукича. Сверху вниз. Потом на Кольку. Потом опять на Лукича.

— Не продам, — сказал он.