Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
— А как же Бурый? — спросил Келлер. — Ему пошла вторая неделя, а по книгам на такой срок рана, как у него, должна начать гнить. А у тебя всё не так… я смотрел.
— Так и у него всё как у людей. Рана чистится постоянно, я утром смотрел и в полдень, — ответил я. — Гноится понемногу, как положено, но ни жара, ни полос не появилось. А почему? Потому что повязку ему меняли чистым холстом и руки перед тем мыли, вот и все лечение.
— Книги говорят иначе, Вассили, — проговорил Келлер. — Кровь пускают, чтобы тело очистилось, а снегом трут, чтобы вернуть жар. Бальзам кладут, чтобы порча вышла наружу. Ты же предлагаешь сейчас пойти против установленного порядка. Считай, против целой системы.
Немец пронзительно смотрел на меня и я чувствовал, что он пытается принять какое-то решение на мой счёт. Мне следовало осторожнее подбирать слова? Или же не быть столь откровенным в своих доводах?
Но и полумеры ни к чему хорошему не приведут. Ты или моешь руки перед пациентом, или нет. Третьего варианта «чуть-чуть» просто быть не может.
Собравшись с мыслями, я прямо посмотрел на Келлера в ответ.
— А разве это плохо? Книги, может, и писали великие умы, но по их текстам люди помирают, а по-моему живут, — сказал я. — Слабому кровь пускать нельзя, у него ее и так на донышке. Снег дерет кожу, а вино гонит тепло на мороз. Бальзам поверх нарыва запирает гадость внутри, а я ее сперва выпускаю. Как выйдет, можно и бальзам, да и повязку получше наложить.
Выдержав паузу, я наконец дополнил:
— Я не пытаюсь сказать, что всё, что написано в лекарских книгах — это неправда. Я лишь говорю, что нужно проверять написанное и думать своей головой. Если человек после лечения помирает, то так ли это «лечение» правильно? Может ли быть другой способ сохранить ему жизнь? Слепо следуя чужому порядку, мы ничего хорошего не добьемся.
Келлер молчал, явно примеряя услышанное на свою картину мира. Свеча за время разговора заметно осела, и он подрезал фитиль, не прерывая мысли.
— Сначала, значит, выпустить гадость и только потом укреплять тело… — медленно повторил он. — Не победить ее внутри, а вытянуть наружу. — Он покачал головой. — Мудрый у тебя дед был, Вассили, словно настоящий ученый человек. Он точно не учился в университете, в Германии либо в Англии?
— Не знаю такого, Иван Федорович, он у себя в деревне жил.
Университет у меня, конечно, был, вот только построят его еще не скоро.
— Я вот что решил, Вассили. Мне в отходе нужен добротный лекарь, а не какой-то там ученик. Людей остро не хватает. Лекарств не доставляют. Обозы стоят. Кругом сплошной беспорядок. Но рекрута по бумаге я даже при желании высоко поднять не могу. За сим, учитывая твои познания и приемы, что ты перенял, ставлю тебя учеником цирюльника, официально, с бумагой.
Он придвинул к себе чистый лист и обмакнул перо, но писать пока не стал. А я сохранял ровное выражение лица, хотя было сложно. Новость меня обрадовала, но если я стану улыбаться как дурак — ничего хорошего из этого не выйдет.
— По бумагам ты пройдешь через шпиталь. Пользовать других тебе отныне дозволено. Свободы у тебя будет много. Формально ты ученик цирюльника, а на деле подчиняться будешь только мне. Поглядим, есть ли в твоей голове еще приемы от деда.
Келлер написал несколько строк, присыпал песком и протянул мне бумагу.
— Держи, покажешь, если кто спросит, чей ты и по какому праву.
Я взял бумагу и посмотрел на нее. Ровные чужие буквы бежали по листу, и я не разобрал ни одной. Мало того, что немец писал прописью, так ещё и буквы сливались в неразрывное марево. Я понимал общую суть написанного, но не более того.
Может потом попросить у немца уроки чтения и письма? Бытие неграмотным крестьянином меня как-то не прельщало.
Я сложил лист вчетверо, спрятал за пазуху и поклонился по здешнему обычаю. Келлер махнул рукой, отпуская меня.
У двери я оглянулся. Немец уже писал новое поручение, и свеча ровно освещала его стол.
На крыльце я остановился и дал себе минуту на подумать.
Быть может рассказать немцу о Семёне и его словах? А если драгун в самом деле что-то знал? Не обреку ли я себя на быструю кончину, попросив Келлера помочь со всей этой ситуацией?
— Вассили, ты что-то хочешь сказать? — немец заметил, что я не спешил уходить.
— Задумался, Иван Федорович. Прошу прощения, — вновь склонил я голову и вышел из избы, не оглядываясь.
Всё-таки вмешательство немца — это на крайний вариант. Пока это возможно, я обязан был разрешить свои проблемы самостоятельно. Хотя бы попытаться это сделать.
Бумага Келлера защищала ученика цирюльника в моем лице от Прохора. Вот только от Семёна её одной явно будет недостаточно.
* * *
Утро я начал с обхода новой избы, теперь уже на своих правах. С дороги прибавилось раненых, и места стало несколько меньше, чем хотелось бы. Новые пациенты были большей частью обмороженные да застуженные, один разве что выделялся с рубленой рукой, уже подживающей, а потому не требовавшей от меня какого-то вмешательства.
Драгуны все еще шли мимо деревни на восток, и наш обоз стоял, освобождая им путь.
Речных — тех, кого вытащили из ледяной воды, я осмотрел первыми. Двое кашляли, но жара не наблюдалось, и дышали чисто. Третий, пожилой с перевязанной грудью, спал и во сне ругался, значит, шел на поправку.
У одного побелели пальцы на обеих руках. Мужик держался ими за лед, когда его тащили, и теперь не чувствовал кончиков. Кузьма по привычке потянулся было растирать, и я поймал его за рукав.
— Ты чего творишь? — спросил я.
— Так чего? Тепло вернуть хочу, — проворчал Кузьма. — Снегом оттирают, всякий знает.
— Снегом ты скорее кожу сдерешь, чем вернёшь в пальцы тепло. Принеси с печи воды, только теплой. Горячей не лей, он ее не почувствует и обожжется.
Разрушать кожный покров было нельзя при таких симптомах, только держать пальцы в воде, потом обернуть сухим и ждать.
Ждали мы