Провал - Роман Воскресенский
Она достала камеру, сделала серию снимков с разных углов, затем принялась осторожно разбирать верхний слой, — не разрушая структуру, а откладывая камни в сторону по одному, фиксируя порядок в блокноте на случай, если понадобится восстановить картину позже.
Работа заняла почти час. Пальцы мёрзли даже в перчатках, дыхание оседало инеем на шарфе, но Марина не торопилась. В этой работе любая спешка грозила потерей важных деталей, а они на данный момент служили главным инструментом Марины, — пока не появится что-то более значимое.
Под третьим слоем обломков открылась щель.
Она была узкой — метра полтора в высоту, от силы шестьдесят сантиметров в самом широком месте, — и с первого взгляда ничем не отличалась от десятков подобных трещин, которые Марина видела за годы полевой практики. Но термощуп, поднесённый к отверстию, показал плюс двенадцать, а анемометр зафиксировал ток воздуха, направленный наружу, с той же ритмичностью, что она уже наблюдала у главного входа, — только здесь цикл был короче, секунд восемь, а не двенадцать.
Марина присела на корточки перед щелью и достала геологический молоток — не чтобы бить, а чтобы поскрести поверхность камня у самого края отверстия, там, где порода выглядела наиболее свежей на срезе.
Скол получился неохотно. Обычный известняк, характерный для всего массива, поддавался инструменту привычно, с тем сухим звуком крошащегося карбоната, который она различала интуитивно после стольких лет практики. Но сантиметров через десять вглубь, — там, где начиналась стенка самой щели, молоток скользнул по поверхности, не оставив ни царапины, ни звука раскола — только глухой, короткий стук металла о нечто, не поддающееся вовсе.
Она нахмурилась, попробовала ещё раз, с большим усилием. Тот же результат. Материал был твёрже стали, — не крошился, не царапался, не давал ни малейшего намёка на кристаллическую структуру под лучом фонаря, направленным под острым углом для контраста…
Марина достала из рюкзака компактный полевой набор для замеров твёрдости — стандартное оборудование геолога, шкала Мооса на практике, эталонные образцы разной плотности — и попробовала последовательно: кварц, топаз, наконец корунд, девятый по шкале, твёрже которого в её наборе не было ничего, кроме синтетического алмазного напыления на кромке одного специализированного инструмента. Ни один из эталонов не оставил следа.
— Этого не должно существовать, — произнесла она вслух. Голос прозвучал глуше обычного, словно его поглотила безветренная тишина пустого склона…
Она сделала снимки крупным планом, зафиксировала координаты по GPS, вписала в блокнот цифры замеров и параметры, которые не укладывались ни в одну известную ей классификацию минералов и сплавов. Инструмент, способный обработать материал такой твёрдости в форму ровной, гладкой поверхности стены, — не существовал. Не «был редким» и не «использовался только в специальных лабораториях». Не существовал вовсе, ни в одном известном ей технологическом арсенале, — ни земном, ни теоретическом…
Она подумала о снаряжении Громова, разложенном методично у главного входа неделю назад. О свежем, ровном срезе верёвки, который она держала в руках, — разрыв, а не потёртость. О шахте, уходящей в темноту, которую ни один фонарь группы Хабарова не пробил до дна. О пометке в блокноте, оставленной ею же саму себе несколько дней назад: «проверить, странный поток».
Всё складывалось в картину, которую разум упорно отказывался принимать целиком, хотя каждая отдельная деталь была подтверждена приборами, зафиксирована на камеру, измерена с профессиональной точностью, не оставляющей места сомнению в достоверности данных.
Она посмотрела на щель ещё раз, — узкую, тёмную, дышащую своим восьмисекундным ритмом, и приняла решение, которое, оглядываясь назад дни спустя, она так и не смогла назвать взвешенным…
Оно просто было очевидным в тот момент, тем же способом, каким был очевиден выбор южного маршрута против воли Ковригина, — если данные указывают направление, действовать нужно в этом направлении, а не тратить время на сомнения, для которых нет подтверждающих цифр.
Марина проверила снаряжение — фонарь, запасной аккумулятор, нож, аптечку, компас, убедилась, что телефон заряжен и лежит в верхнем кармане на случай, если сигнал каким-то чудом появится на глубине, хотя она знала заранее, что не появится… Верёвки она не взяла. Щель уходила вниз под пологим углом, насколько позволял видеть луч фонаря, не вертикальная шахта, скорее наклонный лаз, проходимый без страховки, если двигаться осторожно.
Она понимала рискованность операции. Понимала лучше, чем кто-либо другой мог бы ей объяснить, стоя сейчас на этом склоне и убеждая её вернуться, дождаться группы, зарегистрировать маршрут, взять с собой хотя бы одного человека для подстраховки. Она успела прокрутить в голове все версии этого разговора — с Ковригиным, с воображаемым Хабаровым, даже с матерью, которая всегда говорила, что упрямство однажды доведёт её до беды похуже испорченных отношений с начальством.
Но человек, который методично готовился к спуску, а потом пропал в системе, дышащей неправильным ритмом, — этот человек неделю назад стоял примерно там же, где стояла она сейчас, и принял такое же решение. И если существовал хоть малейший шанс, что он не погиб от банального обрыва верёвки, — что где-то там, внизу, было нечто, способное объяснить и тёплый воздух, и невозможный материал стен, и его исчезновение без следа тела на доступной глубине, — Марина не собиралась ждать следующей экспедиции, следующего сезона, следующего разрешения от кого-то, кто взвесит риск по бюрократической формуле и решит, что игра не стоит свеч.
Она оставила записку в лагере — на всякий случай, хотя прекрасно понимала, что записка мало чем поможет, если она не вернётся… Координаты щели, время входа, короткое: ушла проверить второй вход в систему. Если не вернусь к утру — сообщите Ковригину и в МЧС.
Прижала лист камнем у входа в палатку, — туда, где его точно заметят, если кто-то придёт искать.
Потом вернулась к щели, включила фонарь и легла на живот, чтобы протиснуться в первый, самый узкий участок лаза.
Первые метры дались тяжело — камень царапал плечи даже сквозь плотную куртку, и Марина двигалась рывками, выдыхая воздух из лёгких, чтобы протолкнуть грудную клетку через самое узкое место, там, где скала сходилась настолько, что казалось, будто гора сама решает, пропускать её дальше или нет… Она удержала дыхание ровным усилием воли — не первый раз в узостях, тело помнило технику, и через несколько секунд, показавшихся длиннее, чем должны были быть, — лаз расширился достаточно, чтобы продолжить движение на четвереньках.
Стены здесь были ещё обычным известняком, — влажным, шершавым под перчатками, с характерным запахом сырого камня, который она узнавала