Двадцать два несчастья – 10 - А. Фонд
Монотонным голосом он принялся нам объяснять такие подробности, что даже Маруся закатила глаза и терпеливо ждала, пока это все закончится. Наконец Терновский не выдержал и сердито топнул ногой.
— Идемте! — велел он непререкаемым тоном.
Толстяк был оборван на полуслове. Мы поднялись на второй этаж и вошли в просторный холл. Как ни старалось руководство, поддерживая отечественного производителя и пытаясь обеспечить старикам все необходимое, обстановка была все-таки казенная. Не было вот того домашнего тепла и уюта, которые хотелось бы иметь людям в конце жизни. Но, справедливости ради, стоит отметить, что было чистенько, аккуратненько, везде следы недавнего ремонта: новые окна, на полу линолеум. Все как бы прилично, но все равно казенно.
При этом толстячок, снова покосившись на меня, чуть отстал и потянул за рукав Терновского.
Тот тоже задержался. Мне стало любопытно, и я замедлил шаг. Чувствуя спиной буравящий взгляд толстячка, тем не менее услышал, как он свистящим шепотом зачастил:
— Борис Альбертович! Этот ваш аспирант, Епиходов. Вы хоть знаете, какая у него здесь репутация?
Что ответил Борька, я не расслышал, надеюсь, не ругался, но толстячек был настойчив:
— Да я вам говорю! И из больницы его уже давно выгнали! Так что подумайте, нужно ли вам во все это влезать…
Опять послышался невнятный бубнеж Борьки.
Я аж раздражаться начал, сколько мне пришлось повозиться в свое время, ставя ему голос! Ну неужели нельзя говорить поразборчивее?
— А с санаторием у него все равно ничего не получится… — Дальше, как я ни прислушивался, доносилось лишь невнятное бормотание.
Я не выдержал и развернулся. И без обиняков спросил, глядя прямо на толстяка:
— Не совсем понял вас. Что не так? Что у вас ко мне за претензии?
Тот побагровел и смутился:
— Ничего, ничего. Вам послышалось.
Толстяк явно побоялся пойти на открытый конфликт, а Борька лишь хмыкнул и ничего не сказал. Ну ладно, основное я уже понял: этот толстячок явно меня недолюбливает. Причем настолько, что решил моему научному руководителю наябедничать.
Тем временем Борька и заведующий тоже вошли в холл, и разговоры тет-а-тет им пришлось прекратить.
Старики и старушки — примерно человек десять — сидели в этом большом холле. Две бабушки вязали на спицах и о чем-то тихо между собой переговаривались. Еще одна сидела в теплом платке и отчужденно смотрела в окно. Два дедка играли в домино, азартно переругиваясь между собой. Еще несколько читали газеты, и один писал что-то, видимо, письмо.
Мы вошли в холл, и заведующий громко хлопнул в ладоши несколько раз. От резкого звука старички вздрогнули и прекратили заниматься своими делами.
— Внимание! — воскликнул он. — Прошу всех приготовиться, сейчас у нас будет проверка. Из Москвы приехал профессор со своим учеником, который отберет из вас несколько человек для того, чтобы заниматься над вами опытами…
— Позвольте, я сам, — раздраженно перебил его Терновский.
Все старички растерянно сгрудились поближе к нам, и некоторые выглянули из своих комнат. Терновский сказал:
— Уважаемые товарищи! Мы с моим учеником Сергеем Епиходовым планируем изобрести рецепт, как остановить старость, как сделать так, чтобы человек, который сейчас уже в возрасте, мог все оставшиеся годы доживать в активном состоянии, не угасая и не ощущая физической беспомощности. А для этого нам очень нужна ваша помощь. Нам требуется внимательно изучить ваши показатели здоровья. И поэтому мы хотим с каждым из вас немножко побеседовать. Просто побеседовать и все.
— И все? — с подозрением спросил какой-то дед, прищурив глаза.
— И все, — кивнул Терновский. — Обещаю, это не больно. Вы только ответите на пару вопросов. Из тех, кто нам подойдут, мы составим группу в пятнадцать человек и будем за вами периодически наблюдать: какое у вас давление, какой сахар, сердечные ритмы и другие показатели. То есть здесь нет ничего страшного: вас не будут ничем колоть, никаких манипуляций проводить, исключительно наблюдать за вашим здоровьем. Это добровольно, конечно же. Зато потом, через некоторое время вам будут даны рекомендации: как правильно заниматься спортом, какую деятельность вести и так далее. То есть с вашей помощью мы хотим найти рецепт здорового долголетия. Вы согласны нам помочь?
При этом он лихо командовал, не давая мне сказать даже слова, явно наслаждаясь ситуацией и всеобщим вниманием. Я всегда знал, что Борька-шалопай очень любит выступать и народное обожание.
Старички робко закивали. Одна старушка даже улыбнулась и несмело захлопала в ладоши. Видимо, развлечений у них было мало, а тут такая прям сенсация.
— Вот и отлично, — сказал довольный Терновский и повернулся к нам с Марусей. — Давайте первых троих отберем все вместе. Я начну, а вы наблюдайте и запоминайте мои действия. Затем мы разделимся, и каждый отберет по четыре человека. Так будет быстрее.
Борька орлиным взором окинул разношерстную массу пожилых людей и, прищурившись, кивнул на одинокого мужчину примерно лет за семьдесят, который задумчиво смотрел в окно, прислонившись к подоконнику.
— Вот давайте с него и начнем, — сказал Терновский.
Мы с Марусей и Борькой подошли к старичку, и Борька хорошо поставленным голосом явно с излишним оптимизмом сказал:
— Добрый день. Мы решили побеседовать сначала с вами. Вы же не будете возражать?
Старичок посмотрел на нас серовато-белесыми глазами и демонстративно промолчал. Над ним высветилась табличка:
Аристарх Петрович Игнатов, 85 лет
Прозвище: Трутень.
Интересно. А ведь такие клички в деревне просто так не дают. Если он не сиделец, то люди обычно такие прозвища дают по основным качествам или поведению, значит, он действительно трутень. То есть прожил всю жизнь, не работая, занимаясь тунеядством, и в результате, видимо, попал в дом престарелых, потому что за жизнь не накопил ничего. Как стрекоза из небезызвестной басни Крылова. Ну что ж, интересно будет его послушать.
Я взглянул на Борьку. Тот кивнул старичку и предложил присесть за столик. По периметру помещения холла было несколько журнальных столиков, вокруг которых стояли диванчики и кресла. Мы все чинно расселись за столиком, остальные же старички крутились поодаль, пытаясь прислушаться к нашему разговору, и шум, который до этого стоял в помещении, стих. Все молчали, никто не смеялся, не играл в шахматы