Дан- футболист. Привет Европа - Алексей Лапышев

Друзья ржали. Девчонки тоже. И Дан, конечно, тоже. Потому что все было правдой. Обидной, но вкусной.

* * *

А потом, как и положено нормальным людям летом у большой реки, их опять унесло к воде.

Пляж был широкий, теплый, с мягким песком и той особой волжской светлотой, которая не морская и не речная в чистом виде, а своя. Здесь не было бакинской соленой бесшабашности, не было островной оторванности, не было астраханской смешанной влаги с рыбным прищуром. Здесь была большая река и большой воздух.

Они разбрелись, скинули лишнее, устроились, кинули рядом дыньки, как законную часть пляжной экипировки, и почти сразу полезли купаться.

Вода была теплая, но не ватная. Живая. Дан зашел по пояс, потом нырнул, вынырнул дальше, провел ладонью по лицу и на секунду прикрыл глаза. Хорошо. Очень.

Когда он обернулся, пятеро его красавиц уже шли в воду, и тут, если честно, даже великому футболу пришлось подвинуться в списке прекрасного. Они были все разные — и этим сводили с ума еще сильнее. Оля — светлая, спокойная, ладная. Лена — гибкая, точная, с гимнастической легкостью в каждом движении. Наташа — темная, насмешливая, с хитринкой в глазах. Маша — рыжий огонь, короткий фитиль и вечное обещание взрыва. Несса — светлая, нежная, тонкая, с этой своей французской мягкостью, которую жизнь рядом с ним уже научила и смеяться, и не смущаться лишний раз.

— Чего уставился? — крикнула Наташа.

— Любуюсь, — честно ответил Дан.

— И как успехи? — спросила Маша.

— Выдающиеся. Но объект исследования мешает сохранять научную трезвость.

— Бедный, — вздохнула Оля.

— Не то слово.

Они плескались, смеялись, тонули понарошку, спасали друг друга, ныряли, подплывали, цеплялись за плечи, дразнили, уходили на глубину, возвращались. Потом выбрались на берег, разрезали дыню, и сок пошел по пальцам, по смеху, по жаркому воздуху.

— Вот это жизнь, — сказал Касумов, вытягиваясь на песке.

— В Баку сейчас тоже хорошо, — тихо заметил Дан.

— Скучаешь? — спросила Несса.

Он посмотрел на Волгу, потом на своих.

— По городу — да. По людям — тоже. Но я не из тех, кто любит только то место, где родился. Я люблю и то, куда иду. Иначе какой смысл идти?

Оля положила голову ему на плечо. Маша ткнула пальцем в дыню и заявила, что философия философией, а если кто сейчас не передаст ей еще кусок, она перейдет к насилию. И момент снова стал простым, земным, счастливым.

Вечером, уже на яхте, когда Волгоград начал уходить в закат и в огни, Дан еще раз подумал, что день получился сильный. Город памяти. Хорошая еда. Молодежка. Разговор о будущем. Смех друзей. Пляж. Девчонки. Волга.

В принципе, если так жить дальше, можно и в Европу не торопиться.

Но торопиться все равно придется.

Из Волгограда они вышли ближе к вечеру. Город еще держался в воздухе — своими высотами, памятью, жарой, этой волжской шириной, к которой быстро привыкаешь и так же быстро начинаешь уважать. Но корма уже мягко резала его отражение, и маршрут вел дальше — к Волго-Дону, к степи, к шлюзам, к Дону, к Ростову, а там уже и к морю.

Река менялась постепенно, как меняется разговор, когда от важного переходят к дальнему. Пространство стало суше. Вокруг раздвигалась земля, и в ней все меньше было речной пышности, все больше — степного упрямства. Берега где-то уходили в выгоревшие тона, где-то становились почти пустынными. Воздух был плотный, жаркий, словно нагретый не только солнцем, но и самой этой землей, которая умеет молчать широко.

Дан сидел наверху, рядом с открытой рубкой, и смотрел вперед. Девчонки расположились вокруг — кто в кресле, кто на пледе, кто босиком вытянув ноги. Ветер уже не был речным ласковым. Здесь он становился суше, крепче, иногда будто приносил запах пыли, хотя кругом была вода.

— Странно, — сказала Несса. — Вода есть, а ощущение, будто едем через сушу.

— Так и есть почти, — ответил Дан. — Это уже переход. Между мирами, если хочешь. Волга еще держит, а степь уже заявляет права.

— Философ, — хмыкнула Наташа.

— Нет, — сказал он. — Я просто очень красивый и иногда меткий в словах.

— Иногда? — переспросила Лена.

— Вы сегодня все настроены против таланта, я смотрю.

— Мы настроены за правду, — сказала Оля.

— А правда такова, — вмешалась Маша, — что я хочу есть.

— Это, — кивнул Дан, — самая стабильная правда в нашей экспедиции.

Ужинали прямо на яхте, без лишней церемонии, но с удовольствием. После Волгограда у них еще оставались покупки, так что стол вышел почти праздничный. Помидоры, зелень, лепешки, рыба, что-то из мяса, дыня, конечно, потому что без дыни их уже никто бы не понял.

Капитан мельком посмотрел на размах и только покачал головой.

— Я смотрю, вы не путешествуете. Вы переселяете продовольственную базу.

— Мы дальновидные, — ответил Дан.

— Я заметил.

Закат над этим краем был особенный. Не сочный, не влажно-огненный, как у моря, а широкий и сухой. Солнце уходило в степную даль, и все вокруг становилось золотисто-медным, будто мир на минуту превратили в огромную старую фотографию, но живую.

* * *

Утро на канале пришло другим. Просыпаться пришлось не от ощущения большой реки, а от какой-то новой тишины. Нет, мотор работал, вода шла, яхта двигалась, жизнь не останавливалась. Но вокруг было иначе. Уже не Волга в привычном ее величии. Уже и не совсем то, что человек ждет от речного пути. Будто кто-то провел водную дорогу через степной сон.

Дан вышел наверх рано. Воздух был свежий только первые минуты, пока солнце не вспомнило о своих обязанностях. Берега тянулись сдержанные, местами сухие, местами почти пустые. И от этого все, наоборот, казалось интереснее. Пейзаж не заигрывал. Он показывал устройство пространства.

Девчонки выбрались одна за другой, сонные, красивые и, как всегда, моментально оживляющие палубу одним своим присутствием.

— Где мы? — спросила Маша, щурясь.

— Между, — ответил Дан.

— Это очень мужской ответ, — сказала Лена. — Бесполезный, но уверенный.

— А конкретнее? — поинтересовалась Оля.

— Конкретнее — идем по Волго-Дону. И сейчас вы увидите занятную штуку. Шлюзы.

— Это где