Перелом - Арсений Громов

* * *

Ответный ход не заставил ждать.

На месте брошенной зондеркоманды, среди трофеев, смершевцы Лагоды нашли то, что искали всегда, — документы, шифроблокноты, карты. И среди бумаг — отдельный конверт, чистый, плотный, не армейский. На нём аккуратным, привыкшим писать чисто почерком было выведено по-русски одно слово:

«Доктору».

Лагода молча протянул конверт Корневу. Корнев вскрыл. Внутри был лист — несколько строк тем же чистым почерком, какой он уже знал по запискам, найденным в сорок втором:

«Доктор. Вы пришли за мной — я польщён. Значит, вы помните меня так же, как я вас. Два года я собираю Вас по крупицам — по тому, что Вы делаете, по тому, как Вы думаете. И знаю теперь почти всё. Кроме одного — главного. Кто Вы. Откуда у простого военврача знание, которого нет ни у Ваших генералов, ни у наших. Вы предсказываете. Вы знаете наперёд. Я проверял — Вы знали про Сталинград загодя, про эту дугу, про всё. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете. Я хочу разгадать эту загадку прежде, чем один из нас умрёт. И я её разгадаю — потому что, доктор, теперь моя очередь искать Вас, а не Вам — меня. До скорой встречи. На сей раз я выберу место сам. М.»

Корнев перечёл дважды. И ощутил, как по спине, под гимнастёркой, прошёл холодок — не страха, а той ясности, что приходит перед неотвратимым.

Майнхард знал. Не «что именно», но «что» — что Корнев предсказывает, знает наперёд, что так знать нельзя. Единственный из всех. Гордеев знал правду — потому что Корнев сам ему сказал. Спивак догадался — и умер с догадкой. Лагода чувствовал — и перестал спрашивать. А этот, враг, по ту сторону, сложил по крупицам, по делам, по предсказаниям — и подобрался к самой сути ближе всех. «Вы знаете наперёд. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете».

— Что пишет, доктор? — спросил Лагода, который, конечно, уже прочёл.

— Что теперь он будет искать меня, — сказал Корнев, складывая лист. — И что место встречи выберет сам.

Лагода нахмурился.

— Это плохо, — сказал он. — Это очень плохо, доктор. Когда такой, как он, выбирает место сам — это ловушка. Он тебя выманивать будет. На живца. Или прямо за тобой придёт. — Он стиснул зубы. — Не отходи теперь от своих ни на шаг. Слышишь? Без охраны — никуда. Я тебе людей дам. Этот волк теперь по твою душу пойдёт всерьёз.

— Дашь людей — хорошо, — сказал Корнев. — Но знаешь, Лагода… — Он смотрел на запад, в лощину, куда ушёл Майнхард, и дальше, за неё, где готовил враг свой «Восточный вал» и где-то складывал в папку всё про русского военврача. — Знаешь, я ведь и сам хочу этой встречи. Не меньше его. У меня к нему счёт — за всё. За Вязьму, за санитаров, за ров, за село. Я хочу посмотреть ему в очки вблизи. Сказать, чего он стоит. — Он помолчал. — Только вот цена. Лагода, ты сам сказал — нехорошее чувство, дорого станет. И я это чувствую. Будто кто-то из наших за эту встречу заплатит. И не знаю кто. — Он сжал листок в кулаке. — Вот это и страшно. Не встреча. Цена.

Лагода молчал. Над спасённым селом вставало солнце, жители подбирали своё разбросанное добро, бойцы хоронили убитых карателей в той самой яме, что те готовили для других. А где-то на западе майор Майнхард, уйдя битым, уже обдумывал свой ход — место и время встречи, которое он обещал выбрать сам.

И Корнев знал — той не спящей частью мозга, что слышит беду раньше головы, — что ход этот близок. И что чувство насчёт цены его не обманывает. Война таких узлов даром не развязывает.

Оставалось ждать, когда и где Майнхард выберет место.

Ждать пришлось недолго.

Майнхард выбрал место сам — как и обещал. И выбрал его умно: он выбрал не место, а приманку, против которой Корнев был беззащитен.

Прошло несколько дней. Лагода, как обещал, приставил к Корневу двух смершевцев — молчаливых, цепких, не отходивших ни на шаг; сам он умотал по своей части в соседнюю полосу, где взяли крупного агента, обещав вернуться через сутки-двое. Дивизия теснила немца к Днепру, бои шли тяжёлые, поток раненых не иссякал, и Корнев работал в медсанбате, не отпуская от себя ни тревоги о Майнхарде, ни той не спящей части мозга, что ждала беды.

Беда пришла под вечер — в обличье, против которого у Корнева не было защиты.

Прибежал боец с переднего края — взмыленный, в крови, с дикими глазами:

— Товарищ военврач! Доктор! Беда! Наших — роту почитай — немец накрыл на хуторе, впереди, в излучине! Контратаковал, отрезал, потом отошёл — а наших там полно раненых, лежачих, никого из медиков, фельдшера убило! Кровью исходят, доктор! Послали за подмогой, а тут — вы ближе всех! Богом прошу — туда, пропадут же!

Корнев замер.

Та холодная, знающая часть мозга ударила тревогу мгновенно: стоп. Думай. Немец накрыл, отрезал, потом сам отошёл — и оставил раненых. Зачем отходить, оставляя добитую роту? Почему именно тут, на отшибе, в излучине, куда «вы ближе всех»? Это не похоже на бой. Это похоже на приманку. На «место, которое он выберет сам». Майнхард писал: я обращу твоё добро против тебя. Вот оно. Он знает, что я не могу не пойти к раненым. Он на это и ставит.

Корнев понял это ясно, в одну секунду. И всё равно — стал собираться. Потому что была и другая часть его, не холодная, и она говорила: а если не приманка? А если там и вправду рота истекает кровью? А если ты сейчас побоишься ловушки — и они умрут, те, кого можно было спасти? Кем ты тогда станешь? Тем, кто бросил раненых из страха? Майнхард ведь и на это рассчитывает — что я просчитаю ловушку и струшу, и тогда он победит, даже не явившись: я сам предам своё, своими руками.

— Сколько раненых? — спросил он бойца.

— Десятка два, не меньше! Тяжёлые! Лежачие!

Два десятка. Лежачих. Истекающих. Сейчас, пока он раздумывает о ловушках.

— Тимофей! — крикнул Корнев. — Перевязочное, носилки, кровь —