Перелом - Арсений Громов

А потом звон в ушах поглотил всё, и мир окончательно качнулся и погас.

* * *

Гордеев со взводом опоздал на четверть часа.

Четверть часа — вот всё, чего не хватило. Он гнал взвод бегом, по сумеркам, по бездорожью, чуя беду всем своим охотничьим нутром, материясь на доктора, на его проклятую жалость, на Лагоду, которого не было рядом. И прибежал — к догорающей машине, к мёртвым на хуторе, к раненым, которых Корнев так и не успел вывезти, к разгромленной, выбитой группе.

Майнхарда уже не было. Он сделал своё — взял, кого хотел, — и растворился со своей командой в сумерках, по-волчьи, не приняв настоящего боя, как всегда.

Гордеев метался по хутору, считая своих, ища одно лицо — и не находя.

— Доктор где⁈ — рычал он, тряся за плечи раненого бойца, единственного, кто был в сознании и видел. — Корнев где⁈ Говори!

— Увели, товарищ младший лейтенант, — прохрипел боец. — Немцы. Доктора оглушило гранатой, и его — увели. И Тимошку-санитара с ним, тот к нему кинулся — обоих и уволокли. Живых. Я видал. Офицер ихний, в очках, командовал — увести, мол, живыми, не трогать. Их живыми взяли, товарищ младший лейтенант. И увели. Туда. — Он показал слабой рукой на запад, в сумерки, за хутор.

Гордеев выпрямился. Лицо у него стало страшным — то лицо старого сибиряка, какое бывает у охотника, когда зверь задрал кого-то из своих.

— Живыми, — повторил он глухо. — Увели. Доктора и Тимошку. — Он стиснул изуродованный кулак так, что хрустнули суставы. И сказал — тихо, ровно, и от этой ровности веяло смертью: — Ну, волк. Теперь держись. Ты у меня доктора взял. Доктора, которого я с сорок первого берегу. Теперь я тебя из-под земли достану. Из самого пекла достану. И отниму его у тебя. Слышишь, нет тебя? Достану.

Он повернулся к взводу — собранный, страшный, готовый.

— Гонца к Лагоде — пулей! Доложить: доктора взяли, Майнхард, живым уволок на запад. Раненых — в санбат. А мы… — Он повёл белёсыми глазами по своим. — А мы со следа не сойдём. Я волка по следу пойду. Я след читать умею. Уволок — значит, оставил след. А раз есть след — я его найду. И достанем доктора. Покуда живой — достанем. — Он закинул автомат. — За мной. По следу. Бегом. Каждая минута — наша.

И взвод Гордеева, не передохнув, кинулся в сумерки — по следу зондеркоманды, уволокшей Корнева, читая землю, не давая следу остыть, навстречу ночи и неизвестности.

А где-то впереди, в той же сгущающейся тьме, увозили оглушённого военврача Корнева и лопоухого санитара Тимошу — туда, где майор Майнхард приготовил для долгого разговора место, которое выбрал сам.

Цена была назначена. Оставалось узнать, кто её заплатит.

Корнев пришёл в себя в чужом тепле, при свете лампы, со связанными за спиной руками и с тем ватным звоном в голове, что остаётся после контузии.

Он лежал на полу в горнице уцелевшей хаты — немецкий тыловой пункт, понял он сразу, оглядевшись той частью мозга, что включалась раньше остального: карты на стене, полевой телефон, ящики, часовой у двери с автоматом, запах немецкого табака и эрзац-кофе. За окном была ночь. Сколько прошло — час, три? — он не знал.

В углу, тоже связанный, сидел Тимоша — белый, с разбитой губой, но целый, живой, и при виде очнувшегося Корнева в глазах у парня вспыхнуло такое отчаянное облегчение, что у Корнева сжалось сердце.

— Товарищ военврач… — прошептал Тимоша. — Живой! Я думал… Вас гранатой так шарахнуло… Я думал, всё. — Голос у него дрожал, но он держался. — Простите меня. Я Вас заслонить хотел, а сам… не уберёг. Взяли нас, доктор. Обоих.

— Тихо, Тимофей, — сказал Корнев тихо, и сам поразился, как ровно прозвучал его голос сквозь звон. Главное под прицелом — не суетиться. Главное в плену — не показать страха. Этому он научился ещё в сорок первом, когда скуластый старшина целил ему штыком в переносицу. — Ты не виноват. Это я виноват — пошёл, зная, что западня. Сам нас сюда привёл. — Он сглотнул. — Держись. Молчи. Что бы ни спрашивали — ты санитар, ничего не знаешь, со мной случайно. Понял? Ты — никто, простой санитар. Это тебя, может, и спасёт.

Тимоша кивнул, стиснув зубы.

Дверь отворилась. Вошёл Майнхард.

Он был всё тот же — стройный, подтянутый, в ладно сидящей форме, в очках, спокойный. Снял фуражку, пригладил волосы, сел напротив Корнева на табурет — неторопливо, без всякой угрозы в движениях, скорее с любопытством хозяина, разглядывающего долгожданного гостя. Махнул часовому — тот вышел, прикрыв дверь. Они остались втроём: Майнхард, Корнев на полу и Тимоша в углу.

— Развязать Вам руки, доктор? — спросил Майнхард по-русски, чисто, почти без акцента. — Дайте слово, что не наделаете глупостей, — и развяжу. Бежать Вам некуда, кругом мои люди, а беседовать с человеком, у которого скручены локти, неприятно. Я предпочитаю беседовать с равными.

Корнев посмотрел на него.

— Развяжите, — сказал он. — Глупостей не наделаю. Бежать, как Вы верно заметили, некуда.

Майнхард сам, своими руками, развязал ему запястья — спокойно, без опаски, повернувшись к пленнику спиной, чего опытный человек не делает, — и в этой подчёркнутой небрежности был расчёт: он показывал, что не боится Корнева, что владеет положением полностью. Корнев растёр затёкшие кисти, сел прямее, прислонившись к стене. Они оказались лицом к лицу — в двух шагах, глаза в глаза, при свете лампы. Два человека, которые два года гонялись друг за другом через всю войну и которые впервые сидели вот так, рядом, могли разглядеть друг друга вблизи.

— Ну вот, — сказал Майнхард удовлетворённо. — Так лучше. — Он достал портсигар, предложил Корневу — тот качнул головой, — закурил сам. — Знаете, доктор, я ждал этого разговора два года. С той самой ночи под Вязьмой, когда Вы сожгли мой бронетранспортёр и обернулись из дичи в нечто… непонятное. Я редко чего-то жду так долго. Я человек терпеливый, но Вы испытали даже моё терпение. — Он чуть улыбнулся. — И вот Вы здесь. Позвольте начать с главного вопроса, который мучает меня все эти два года. Кто Вы, доктор?

*