Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
Оболенцев под эти условия подходил.
Но Руднёв всё равно не спешил.
— Потому что у нас нет нового основания, — повторил он. — Мы уже пробовали кровь внутрь. Пробовали небольшие количества разных фракций. Прямое переливание вам ограничено группой. Что именно изменилось?
Я показал на наши записи.
— Свежесть.
— Поясните.
— Мы каждый раз готовим кровь. Ждём. Отделяем. Переносим. А если то, что нам нужно, быстро погибает вне тела?
Руднёв прищурился.
Вот теперь это была гипотеза.
Не хорошая.
Но новая.
Мы начали с малых безопасных проб вне человека. Сравнивали кровь сразу после взятия и спустя время. Смотрели под микроскопом, хотя понимали, что сам симбиот, если он вообще имеет отдельную форму, мы можем не увидеть.
Разницы не нашли.
Тогда я предложил ещё одну вещь.
— Не цельную кровь. Только жидкую часть, максимально свежую.
— И зачем?
— Если он не в клетках.
— А если в клетках?
— Тогда не сработает.
— Восхитительная научная точность.
Но он записал.
Оболенцев согласился на пробу.
Именно здесь мы совершили ошибку.
Не смертельную.
Но достаточную, чтобы следующие месяцы я вспоминал каждое решение по минутам.
Мы получили небольшое количество моей крови, попытались отделить жидкую часть простейшим способом и ввели очень малый объём. По нашей системе ABO это выглядело допустимо. Мы считали риск небольшим.
Первые минуты ничего не происходило.
Потом Оболенцева затрясло.
Сначала мелко.
Затем начался жар, боль в пояснице, тяжёлое дыхание. Руднёв мгновенно прекратил процедуру. Мы делали всё, что умели, наблюдали до утра.
Пациент выжил.
Через два дня ему стало примерно так же, как до опыта.
Никакого улучшения основного состояния.
Никакой передачи.
Но главное произошло не с ним.
Во время ночи Руднёв почти не садился. К утру он был серым от усталости. Я отправил его спать. Он отказался. Мы поссорились.
— Уйдите, — сказал я. — Я справлюсь.
— Вы не врач.
— Сейчас ему нужен покой и наблюдение. Вы сами это сказали.
— И если начнётся новый приступ?
— Я разбужу вас.
— Когда поймёте, что это приступ?
Я схватил его за локоть.
Не сильно.
Но он дёрнулся, потерял равновесие и сел на край стола так резко, что с него упала чашка.
Мы оба замерли.
Раньше я мог подхватить Руднёва одной рукой, и это выглядело как помощь.
Теперь оказалось, что я только что почти уронил старого человека, потому что решил за него, когда ему отдыхать.
— Простите.
Он тяжело дышал.
— Отпустите.
Я отпустил сразу.
— Простите.
— Я слышал первый раз.
Он всё-таки ушёл через десять минут.
Утром не встал.
Не из-за симбиота, не из-за переливания и не из-за загадочной реакции.
Просто сердце, усталость, возраст и ночь без сна сделали то, что делали с людьми всегда.
Несколько дней у него держалась слабость. Потом появилась одышка даже после лестницы. Он уверял, что пройдёт.
Прошло не полностью.
Оболенцев через месяц уехал.
Он не обвинил нас.
Даже поблагодарил за честность.
— Я знал, что рискую, — сказал он. — И предпочитаю это очередному лекарю, который обещает выздоровление после трёх банок и минеральной воды.
Я спросил, жалеет ли.
— О том, что попробовал? Нет. О том, что не помогло? Конечно.
Он пожал Руднёву руку и задержал её чуть дольше.
— Берегите себя, доктор. Вы выглядите хуже пациента.
После его отъезда Руднёв закрыл тетрадь.
— На время всё.
— Сколько времени?
— Пока не появится причина открыть.
— А если причины не будет?
Он посмотрел на меня устало, но без раздражения.
— Тогда не будет опыта.
— И вы с этим спокойно живёте?
— Нет. Но спокойствие не входит в условия правильного решения.
Я хотел спорить.
Не стал.
Впервые за много лет страх потерять его оказался слабее понимания, что следующий шаг нельзя выдавить из человека одной моей паникой.
Тетрадь легла в ящик.
Ключ Руднёв оставил себе.
Примечание автора
Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».
И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.
Глава 14
Чужой долг
Глава 14. Чужой долг
Омск, 1833 год
Кредитор пришёл в дом в чистых сапогах.
Я почему-то запомнил именно это.
Весна была грязная, улицы раскисли, у ворот стояла такая каша, что Кочетов утром потерял галошу и потом полчаса ругался на городское благоустройство. А Гаврила Петрович Баженов вошёл во двор без единого пятна на сапогах, словно грязь заранее знала, кому не следует мешать.
Он не был злодеем.
Это раздражало сильнее всего.
Если бы Баженов угрожал, кричал или требовал немедленно отдать дом, я хотя бы понимал, как к нему относиться. Но он снял перчатки, поздоровался с Анной, спросил о здоровье Руднёва и только потом достал бумаги.
— Михаил Андреевич, срок по двум векселям прошёл. Я не торопил зимой, потому что дорога стояла плохо и у всех расчёты задержались. Но теперь мне самому платить поставщикам.
— Я знаю сумму.
— Если бы знали только сумму, было бы проще. Там ещё проценты и поручительство по железу.
Кочетов, сидевший у окна, тяжело выдохнул.
Я посмотрел на него.
— Что?
— Я говорил про поручительство.
— Ты говорил, что там обычное условие.
— Для обычного года.
Баженов поднял ладонь.
— Господа, я не пришёл слушать, кто что говорил. Дело ваше работало хорошо. Поэтому вам и давали товар без полной оплаты вперёд. Но прошлый сезон оказался хуже. Конкурентов стало больше, цена на инструмент упала, часть обозов задержалась. Это торговля. Бывает.
Он говорил спокойно и почти сочувственно.
— Сколько времени? — спросил я.
— Если внесёте треть до конца месяца, по остальному подождём до осени. Если нет — придётся обращать взыскание на товар и доли в предприятии. Дом мне не нужен, если вы об этом думаете. Я не ростовщик из страшной сказки. Мне нужны деньги.
Анна поставила чай.
— А если мы предложим часть склада вместо денег?
Баженов посмотрел на неё внимательнее, чем на меня.
— Зависит от товара.
— Хороший инструмент. Часть муки. Кожаные изделия.
— По цене закупки не возьму.
— А по какой возьмёте?
Начался торг.
Я просидел первые десять минут, потом понял, что мешаю.
Анна знала остатки лучше меня. Кочетов помнил закупочные цены, потери и то, что реально можно продать в ближайшие недели. Я же всё время пытался считать проблему целиком: сколько золота осталось, что можно занять у Артемьевых, сколько принесут восточные поставки, если сезон окажется хорошим.
Баженов заметил моё молчание.
— Михаил Андреевич, вы обиделись?
— Думаю.
— Это полезно. В прошлый раз вы сначала купили товар, потом начали думать, куда его девать.
Я посмотрел на Кочетова.
Он отвёл глаза, но угол рта дрогнул.
— Об этом уже весь город