Горизонталь - Виталий Штольман
Санёчек подошел к родимому забору, но зайти не решился. Закурил. Зефир, сволочь такая, учуял запах хозяина и предательски дружелюбно лаял, бегая вдоль забора.
– Вот кто меня всегда видеть рад! – подумал он. – Вот он, настоящий друг: ты его погладил, и он счастливый бегает, лает. Смотрите-ка чего! Извелся аж! А почему? Соскучился по мне! Любит потому что! И не надо ему ничего от меня. Ни свадеб. Ни денег. Любит просто так. Ни за что! У людей все по-другому, собаки сто пудов лучше.
Мать, к великому удивлению Санёчка, не орала. Она просто не обращала на сына никакого внимания, будто его вообще не существовало. В этом беззвучии грохота было больше, чем в ее самых озлобленных воплях. Лучше бы орала. Проорется – быстрее отходит. А тут тихая обида. Губы надула и пыхтит ходит. Понятное дело, что он виноват. Виноват пред ней, пред Викой, даже пред Новиковым, каким бы он мерзопакостным ни был, тоже виноват. Никто его видеть не хочет. Одна лишь Юлиана принимала Санёчка таким, каков он есть. Вот это женщина! Мечта! Единственный огонек света на мрачном пути жизни. Он и правда влюбился в эту белокурую голубоглазку, которая еще по-детски смотрела на него, одаривая теплом. Ради нее он готов был свернуть горы, но для этого нужны были деньги. Мысль о работе вахтой в Москве только усиливалась.
Через пару дней Кольцов присел на дорожку возле поленницы и закурил: «А что? Две недели там, две недели дома. Можно заработать деньжат и корыто какое-то вцепить, потом еще и в такси можно работать, а в Белске – это уже престиж. Там и Алисе можно будет подарки дарить. Глядишь, Вика простит. Не обязательно врагами расставаться, можно ж просто воспитывать дочь, и все, как родители. Может, и мать простит. Да мать по-любому простит, она ж родная-родненькая, всегда прощала и сейчас сможет. Подуется недельку и отойдет. Такие вот, брат, дела! – Санёчек потеребил Зефира по загривку, пес смотрел на него не отрываясь, будто чувствовал, что хозяин снова прощается с ним. – Ладно, пойду! Не скучай! И за матушкой присматривай!»
«Привез как-то паренек наш дисок в село. Все село взяло…», – на улице уже гудел гремящий таз Гуська, ожидающий пассажира. Санёчек открыл калитку, но зачем-то глянул на дом. В окне стояла мама, мама плакала, в глазах – вся вселенская боль, он помахал ей рукой, она неловко ответила.
– Говорил же, простит, и она простила, – подумал непутевый сын и с легкой душой сел в машину, что помчала его навстречу неизвестности.
– И куда ты собрался-то? Вика ж скоро родит!
– Все ровно будет, не очкуй, Славик.
– Мужчина, который не проводит время со своей семьей, никогда не станет настоящим мужчиной.
– Я тебе говорил, что ты задолбал уже своим «Крестным отцом»!
– Говорил, но скажи, не в тему?
– В тему-то в тему… бесит.
– Я не хотел нажить неприятностей.
– Гусёк, блять!
– Да все-все, – заржал Кузьма, – больше не буду. Ну, а серьезно если?
– А толку-то, что она родит? Меня, думаешь, пустят? Не пустят, конечно! Новиков этот, козлина, уж постарается.
– Как это не пустят, ты ж батя-батек! – Кузьма слегка ударил Кольцова в плечо.
– Да может, вообще в отцы меня не впишут, кто ж знает?
– А ты хочешь, чтоб не вписали?
– Вообще-то я участие принимал.
– Какое? Пять минут попыхтел над бабенкой, че ль?
– Че эт пять? Может, тридцать пять или пятьдесят пять.
– Ладно мандить! Пятьдесят пять. Я так не могу, а ты че, можешь?
– А ты че, образец, шоль?
– Может, и образец. Побольше тебя, чай, могу.
– Да пошел ты! Ну вычеркнут и вычеркнут. Срать вообще!
– Да не ссы. Не вычеркнут. Эта семейка тебя еще долго доить будет. Жди, когда она на алики напишет.
– Да какие с меня алики-то?
– Какие-никакие, а алики! Бабки все любят, бабки всем нужны! Но в этом есть и плюсы – батей запишут, отвечаю!
– Обрадовал. Ну спасибо, друг. Умеешь поддержать в трудную минуту.
– Че ты на меня-то бычишь? Я вообще-то на твоей стороне.
– Вот и узнай, че там да как, хорошо?
– А то меня как будто там с красной дорожкой ждут.
– Ты мне должен.
– Ты за меня сидел и всяко такое, да? – возмутился Гусёк.
– Да. Два года. Молчал как рыба, не сдал братишку. А что теперь? Все? Забыл? Ржет он еще…
– Ты теперь всю жизнь мне этим тыкать будешь, да?
– Ну да.
– Съезжу-съезжу!