Ночной кофе - Ник Тарасов

Письмо Димы на адрес Штерна, тема «По нашему разговору». «Добрый день. По сценарию Т готов двигаться. Пашу убедить непросто, но реально, если начать с отсрочки». Я прочитал два раза. Четырнадцатого сентября мы ещё получали металл от Гурьянова в долг, Севрюгин ещё обещал заплатить, а Тула первый раз задержала оплату только в октябре. Дима в сентябре приходил ко мне по утрам с заказами из Коломны и говорил, что надо брать.

Дальше я открывал по порядку. Штерн отвечал коротко, в два-три предложения, и в одном написал: «кадровый вопрос после перезапуска обсудим с И. В., ваша позиция понятна». Дима писал длинно. В письме от третьего октября он рассказывал Штерну, что «Паша сейчас весь в дочери, у неё этап в Казани в феврале, тренер Ирина Владимировна её хвалит, он за эту Казань и держится, это аргумент». Я остановился на этом месте и сидел.

В ноябре, за обедом в Москве, Игорь спросил: «Ирина Владимировна её хвалит?» Я тогда удивился, откуда он знает, как зовут тренера, и решил, что Дима рассказал по-свойски, за обедом. Он и рассказал, письмом, за месяц до того, с пометкой, зачем это может пригодиться.

— Я не всё читала, — сказала Галя. — Только где ваша фамилия. Простите, что полезла. Это не моё дело было. Если надо, я сама схожу куда скажут и объясню, что это я.

— Галь.

— Я распечатала. — Она достала из пакета файл с листами. — Двадцать листов. На работе, в декабре, пока картридж ещё был. На всякий случай.

Ольга стояла у плиты спиной к нам и резала Галин пирог. Нож стучал по доске ровно, и когда я прочитал вслух про Казань, стук прекратился и начался снова.

Пирог Галя есть не стала, выпила чай и ушла, не дожидаясь, пока я найду слова. В дверях она сказала, что соседка, которая дала ей на форму внучке, ждёт до февраля и что это ничего.

Потом я сидел над двадцатью листами и думал про сентябрь. В сентябре у меня было тридцать восемь человек, два центра, портфель заказов до марта и шурин, который по утрам заходил в кабинет с кофе из автомата. Я ему доверял так, как доверяют резцу, который сам затачивал: без промера, потому что знаешь, кто точил. Выходило, что точил не я. Точили с сентября, в чужой переписке, и к ноябрю, когда Игорь дал отсрочку, заготовка была уже обмерена и записана, и ему оставалось только поставить её в патрон. Галя всё это видела с ноября и молчала, потому что боялась спросить директора про его родственника, и я её понимал, потому что сам два месяца боялся того же, только у меня причины бояться не было.

Листы я убрал в папку, к Вериному столбику, и пошёл на балкон за хлебом, который Ольга выставляла на холод. Ручка балконной двери была ледяная, и я это почувствовал.

* * *

Двенадцатого, в понедельник, я приехал в цех к восьми. На проходной Гриша сказал «с праздниками» и спросил, выходить ли всем. Я сказал: всем, в среду соберёмся. Семёныч уже был в цехе, стоял у станка и смазывал направляющие. На месте центров остались два прямоугольника, где пол был светлее, и обрезанные кабели с колпачками из изоленты. Я прошёл мимо них в кабинет и до обеда звонил людям, которых знал по области: Косте, в Коломну, Гурьянову, одному знакомому в Чехов, у которого был свой участок.

Вера приехала вечером. Семёныч привёз её к подъезду и наверх не пошёл, сказал из «Нивы», что Верка у него до среды и чтобы я её отпустил к девяти. Она поднялась с рюкзаком и с таким же пакетом, как в декабре, только без банки.

— Стол, — сказала она.

Настя делала на кухне задания по математике, листок с примерами и тетрадь. Тетрадь она собрала, а листок забыла, и Ольга хотела убрать, но Вера уже выложила на него ноутбук.

Первым она достала лист с печатью.

— Выписка по зданию. Заказывала двадцать девятого, пришла пятого. — Она положила лист передо мной и ткнула ногтем в строку. — Обременения. Видите, что написано?

— «Не зарегистрировано».

— Ипотека возникает с регистрации. Нет записи, нет залога. Штерн сказал «мы подготовим» и не подготовил. Здание чистое.

Я смотрел на строку. Два месяца я думал, что цех под Игорем, что отец всю жизнь проработал в этом здании, а я отдал его за три отсроченных платежа. Выходило, что отдал только на словах.

— Это они ошиблись или нарочно?

— Мне всё равно. — Вера уже листала Галины листы. — Это откуда?

Я рассказал про Галю. Вера прочитала первое письмо, потом открыла телефон и сняла каждый лист по очереди, двадцать раз, не торопясь. На третьем октября остановилась.

— Казань, — сказала она. — Тренер.

— Да.

— Хорошо. — Она убрала телефон. — Это очень хорошо, Павел Сергеевич. Теперь лизинг.

Она перевернула Настин листок, на обороте он был чистый, и взяла ручку.

— Сколько платили в месяц?

— Два триста.

— Сколько платежей?

— Два года. Двадцать четыре. И аванс.

Она писала столбиком, как писала мне список в электричке: двадцать четыре на два триста, под ними аванс, под ним станки, которые вернули пятнадцатого декабря по моей подписи.

— Сколько они стоят сейчас? Такие, с пробегом два года?

— Под тридцать каждый. Если продавать по-человечески.

— Я звонила двоим, кто такие продаёт, они говорят то же. — Она дописала. — Теперь в другую сторону: сколько они вам реально дали и сколько за это полагается платы.

Она написала ещё две цифры, подвела черту и сложила. Я видел её руку, короткие пальцы, как у Семёныча, и цифру под чертой: тройка, ноль и что-то мелкое после запятой.

— Около тридцати, — сказала она. — В вашу пользу.

— В чью?

— Павел Сергеевич, вы не должник. Вы кредитор.

Я посмотрел на листок. Ольга у плиты повернулась. Настя стояла в дверях, я не слышал, когда она подошла.

— Это мой листок, — сказала Настя.

— Я на обороте, — сказала Вера, не поднимая головы. — Перепишешь, я дам чистый.

— Как кредитор? — спросил я.

Вера объяснила, и объяснила коротко, потому что при этом собирала Галины листы обратно в файл. Договор расторгнут, станки вернулись, значит, стороны считают, кто кому остался должен. Они получили двадцать четыре платежа, аванс и