Ночной кофе - Ник Тарасов

— А я пока директор?

— До конкурса. Двадцать девятого суд, скорее всего, признает заявление обоснованным и введёт наблюдение. В наблюдении директор остаётся директором, цех ваш, станок ваш, до конкурса, это примерно до конца лета. Это окно. Я в него и лезу.

— А потом?

— Потом конкурс и торги, завод закрывается. Его не спасти, Павел Сергеевич, я вам это сразу сказала. Спасти можно людей, их надо устроить. Квартиру, её и так не тронут. И главное.

Она положила ручку.

— Субсидиарка. Долг по поручительству банкротство спишет через год. Долг вам простят. Субсидиарку — нет. С ней вы умрёте должником, и дочь получит это по наследству вместе с квартирой.

Настя в дверях не шевельнулась. Ольга посмотрела на неё, потом на Веру, и Вера на Ольгу не оглянулась.

— Выписка нужна для этого, письма с флешки и сальдо тоже. Чтобы было видно, что причины внешние, и было видно, кто их сделал.

Я сидел и слышал водителя. Он говорил про юриста и про то, что можно избежать ответственности по долгам предприятия, и я тогда зацепился за квартиру, потому что про квартиру понял, а про ответственность нет. Он сказал это у киоска, с двумя стаканами, в два часа ночи, и я решил, что он повторяет чужое, как повторяют по радио.

— Теперь вы. — Вера достала из рюкзака ещё один файл. — Заявление о вашем банкротстве как гражданина. Столбик собрали?

Я положил перед ней папку. Она проверила по списку, отмечая ногтем, и выписки пролистала до конца.

— Подпишите здесь и здесь. Утром подаю электронно. СРО укажу свою, в заявлении просим сразу реализацию, без реструктуризации, дохода у вас нет, план утверждать не из чего. Это год. Квартира остаётся. Штерн сказал «до конца праздников», праздники кончились вчера. Ему ещё решение по поручительству получать, а мы подаём завтра.

Я подписал. Без печати, потому что подписывал за себя, и подпись вышла обычного размера.

Думать я стал позже, когда Семёныч забрал Веру, а Настя переписала примеры на чистый лист, и листок с Вериными цифрами остался на столе. Два года я платил день в день и считал, что плачу за станки, как платят за квартиру в рассрочку, и когда Игорь дал отсрочку, я сказал ему спасибо. В декабре Штерн сказал, что возврат по моему согласию лучше, чем изъятие, и я подписал и чувствовал себя человеком, который хотя бы вернул чужое честно. Две недели я ходил по цеху мимо светлых прямоугольников на полу и считал, что должен сорок семь миллионов банку и ещё неизвестно сколько Игорю. А на обороте Настиного листка было написано, что это Игорь должен мне, и написала это дочь моего мастера за двадцать минут, на кухне, между вопросами. В цехе я никогда не браковал деталь, не проверив сначала микрометр по концевой мере, потому что у микрометра может уйти ноль, и тогда хорошую деталь выкинешь из-за прибора. А себя я два месяца мерил чужим инструментом, у которого ноль ушёл на тридцать миллионов, и браковал без всякой проверки. Должником быть было проще: должник подписывает, что приносят, и ни с кем не спорит. Отец сказал бы: на глазок.

Я взял листок, сложил вдвое, цифрами внутрь, и убрал в портфель к микрометру.

* * *

Диме я написал во вторник в семь утра, с номера, который он с декабря набирал тридцать раз: «В девять, в цехе». Он ответил через минуту: «Еду».

Семёныч был на месте. Я сказал ему, что сейчас придёт Дима. Он посмотрел на меня, потом на станок, вытер руки о штаны и сказал: «Я в каптёрке. Если что, крикни». Ушёл и дверь оставил приоткрытой.

Цех был пустой и холодный, печку я не включал. Ноги через подошвы начали мёрзнуть сразу, и я ходил вдоль стеллажей, чтобы не стоять. На станине «16К20» лежал Галин файл, я положил его туда, где отец оставлял мел.

Дима вошёл в девять с минутами, в куртке, без шапки, с красными от ветра ушами. Остановился у двери, посмотрел на светлые прямоугольники, где стояли центры, потом на меня.

— Паш. Ну наконец-то. Я тебе звоню с двадцать девятого. Олька со мной не разговаривает, мать не разговаривает. Ты можешь объяснить, что происходит?

— Иди сюда.

Он подошёл. Я снял файл со станины, вынул листы и положил перед ним на суппорт.

— Это что?

— Читай.

Он взял первый лист. Руки у него были тоже красные, и я видел, как он читает первую строчку, как глаза идут вниз, к дате, и там останавливаются.

— Это рабочая переписка, — сказал он. — Штерн вёл наше дело. Ты сам дал ему доверенность. Мы с ним обсуждали варианты, это нормально, это моя работа, я коммерческий директор…

— Четырнадцатое сентября, Дим.

— Ну и что?

— Тула первый раз задержала в октябре.

Он положил лист и взял следующий, потом ещё один, и на третьем октября остановился, как остановилась Вера. Я видел, что он узнал письмо. Он прочитал про Ирину Владимировну и поднял голову.

— Ты это откуда взял?

— Неважно.

— Это Галя. — Он не спрашивал. — Галя, да? Она копии ставила.

Я не ответил. Он стоял с листом в руке, и я ждал, что он скажет, что это не то, что я думаю. Он не сказал. Лист дрожал у него в пальцах, он положил его на суппорт, прижал ладонью и заговорил громко.

— Ты бы всё равно всё завалил! Ты понимаешь? Ты инженер, ты не умеешь! Севрюгину полгода звонил и верил, всем веришь, а считать никто не считал! Я хотел спасти! Ты хоть раз спросил, как Оля у матери деньги занимала? Я спросил! Игорь обещал, что люди останутся и что Оля ни в чём не будет нуждаться! Что я сяду директором и наведу порядок, который ты за двадцать лет не навёл! А ты бы довёл до того, что всех бы выкинули на улицу, Семёныча первого! Всё было договорено, пока ты не полез со своей Верой!

Из каптёрки не донеслось ни звука. Дима стоял передо мной, и у него на глазах была вода, и он