Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

Потом оба повернулись и вышли, не сказав ни единого слова.

И вот тут их невозмутимость впервые сработала за меня. Никто не зачитал никакого приказа — некому было это сделать. Люди в сером просто ушли, а так не отчисляют.

Так вешают результаты.

Толпа поняла это на секунду позже меня и качнулась к доске.

— «Русский язык. Предварительная ведомость»… Исправленная!

— Первая строка! Первую строку читай!

— Гончаров… — Голос запнулся. — Шестьдесят. И сорок. Сто!

Тишина вышла короткая, и в ней было слышно, как гудят лампы.

— СТО! — взвыл Гридин так, что с доски чуть не сдуло листы. — Сорок из сорока! Марк! Марк, проснись, ты такое проспишь! — И он затряс Соболевского.

— Сто? Это же все шестьдесят и все сорок… — Соболевский открыл глаза, сообразил и улыбнулся. — Значит, вытеснил меня Ромка из десятки? Ну ладно. А что Вяземский?

— Вяземский второй! — доложили от доски. — Шестьдесят и тридцать семь, девяносто семь!

— Э, Гончаров! А я что говорил! — обрадовался Степан.

— Знай наших! — Оксана обернулась к белым рубашкам и объявила на весь холл: — Слыхали, нет? Без тренеров! Сам!

— Ну, Гончаров, — заржал Захар, хлопая меня по плечу. — Повезло так повезло!

— А я и не сомневался, Ром, — солидно сказал Гриша Шульга.

Арам сгреб меня в охапку, и в ребрах у меня что-то хрустнуло.

Столичные у колонны молчали. Вяземский без спешки подошел к доске и прочитал первую строку, потом вторую.

— Что ж, — сказал он без всякого выражения. — Впереди еще четыре экзамена.

И ушел.

— Да это же… — Боря вскинулся было ему вслед. — Да они там просто!.. — И не договорил. Сдулся посреди фразы, и толпа вокруг уже смеялась над ним самим.

— Так, молодые люди! — Корнеев наконец пробился к доске и постучал пальцем по часам. — Ведомость провисит до утра, никуда не денется. Время — одиннадцатый час!

— Все, ребята, налюбовались — и спать, — подхватил я, оглядев своих. — Завтра в девять история, а она у нас общая, писать всем. Заодно проверю, чего стоит ваша подготовка. Миш, кто и когда взял Казань?

— Иван Грозный! — выпалил Гридин. — Тысяча пятьсот пятьдесят второй!

— Шаришь! Я тебя еще по датам гонять собирался, а ты и сам с усами!

— Так то даты, Рома, а то Казань!

Смеялись все, даже Кира, хотя шутка вышла так себе.

— Держи, Гончаров, — сунула мне сверток Оксана. — Твой ужин. Бутерброд и два куска сахара, больше ничего не выжило.

— Спасибо, Оксан. Съем… после полуночи.

Объяснять, почему именно после полуночи, я не стал. Просто от бутербродов с сыром и колбасой так разило сероводородом, что меня снова чуть не стошнило.

Уже на лестнице, когда гвалт убежал на пролет вперед, со мной поравнялась Кира.

— Расскажешь, что было, Ром? — попросила она.

— Расскажу, — согласился я, почувствовав дикое желание взять ее под руку и пойти погулять с ней до утра. — Только давай не сегодня и не на лестнице.

Кира кивнула, не переспросив, и от этого рассказать захотелось еще сильнее.

Ночь предстояла короткая, и это даже к лучшему, будет меньше времени лежать без сна и прокручивать в голове прожитый вечер.

Но сразу уснуть все равно не вышло. Одной фразы великой княжны хватило, чтобы решить дело в мою пользу.

Я ей никто. Почему она вступилась?

Поспать удалось часов шесть, но, как ни странно, я успел отдохнуть.

На завтраке в столовой, судя по долетавшим обрывкам разговоров, за всеми столами обсуждали одно и то же. Моя фамилия звучала то слева, то справа.

Впрочем, я не обращал на это внимания, наслаждаясь вкусной и ароматной едой, которая не воняла скипидаром. Каша пахла кашей, сочные сардельки — сочными сардельками. Это был не завтрак, а праздник, и я наворачивал за двоих. По телевизору под потолком шло утреннее шоу, в котором достижения страны чередовались со светскими новостями.

— Бутерброд-то съел, Гончаров? Или так и лежит? — спросила Оксана Бондарь, пододвигая мне свою тарелку с сардельками.

— Съел, Оксан. Я же вчера без ужина остался, так что ты прям выручила мой молодой и растущий организм.

— То-то же, — удовлетворенно кивнула она. — А то хватило нам одной Ясеневой с ее голодовкой.

Кира завтракала молча и в пересуды не лезла, но тут все-таки поправила:

— Не голодовкой, а лечебным голоданием.

— Да ну тебя, — отмахнулась Оксана.

За соседними столами было куда тише, чем за нашим. Вчерашних крикунов вычислять не пришлось, они сами старались в нашу сторону не смотреть.

Миша Гридин буравил взглядом одного из них, а потом не выдержал и рассмеялся.

— Ты чего? — удивился сидевший рядом с ним Вадим Осокин.

— Да веселят меня эти клоуны. Просто так не уводят! — надув щеки, изобразил вчерашнего знатока Гридин. — Строки нет, человека увели! Сложи одно с другим!

Актер из него был, как оказалось, ого-го! Показывал он в лицах, с выпученными глазами и страшными паузами — и сам же ржал громче всех.

— Ставлю рубль, что увезут Гончарова обратно в его дыру! — взвизгнул он чужим голосом. — Рубль! Целый рубль!

— Кстати, кто вчера рубль ставил — неси, — добавил Арам Мкртчян, оглядев соседние столы. — Мы не гордые, возьмем.

— Миша, тебе надо в театральное, — серьезно сказала Кира. — Такой талант пропадает!

— Вылитый Савелий Крамаров, — поддержала ее Ленка Пападаки.

Тут к нам со стаканом компота в руке подсел Захар.

— Ну че, Ромка, как твое ничего? — поинтересовался он, устраиваясь. — Мы со своими перетерли и решили, что те, кто плохое про тебя вчера громче всех орал, пусть сегодня идут и извиняются. Ну и передали им. Потому что за слова надо отвечать. И что думаешь? Молчат.

— Потому что кло-у-ны! — никак не мог успокоиться вошедший в раж Миша.

— Кстати, по вчерашней работе, — решил сменить тему я. — А сам-то как написал, Захар?

— Нормально, — ответил тот, отхлебнув компота. — Не как ты или Вяземский, конечно, но наши довольны. Свои девяносто набрал.

В этот момент какой-то щекастый парень из-за соседнего стола, не выдержав гридинских подколок, промямлил:

— Гончаров, ты это… Ты извини, мы же не знали… Тебя же увезли. Мы и решили, что все, отчислили тебя…

— Так в том-то и дело, что не знали, а орали! — выдал Арам. — Как это называется?

Щекастый покраснел и, подхватив поднос, пересел подальше. А я понял, что наши так просто отказываться от возможности раздать моральных