Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

— Рома, — сказал он, — значит так. Я уполномоченный нашей области, нахожусь здесь и никуда не уйду. Иди и отвечай по существу. Остальное — моя забота.

— Внутрь идет только Гончаров, — вмешался мужчина, который привел меня.

— Это я уже слышал, — не глядя на него, ответил Корнеев и сел обратно на стул.

Дверь передо мной открыли.

Свои листы с работой я увидел на длинном столе, разложенными по порядку вместе с черновиком.

Потом уже я рассмотрел людей. За столом их сидело четверо. Место во главе занимал сухой человек с толстой папкой, а по правую руку от него, перед стопками бумаг, разместились трое: немолодая женщина со строгим пучком, грузный лысеющий мужчина и молодая женщина с краю. Над моими листами, сдвинув очки на лоб, склонился еще один, в вязаном жилете под пиджаком.

А у окна, спиной к темному стеклу, стояла Евгения Георгиевна. Великая княжна. При моем появлении она даже не обернулась.

Я решил, что мне мерещится, потом подумал, что нет, и от обеих версий вспотел.

— Присаживайтесь, Роман Петрович. — Человек с папкой указал на одинокий стул перед столом. — Меня зовут Геннадий Максимович, я веду предметную комиссию по русскому языку. Вашу работу проверяли Тамара Аркадьевна, Валерий Кузьмич и Ирина Сергеевна. В общем, ситуация следующая. Комиссия рассматривает вопрос об оценке конкурсной части вашей работы. Подтверждающая часть выполнена без замечаний: шестьдесят баллов из шестидесяти. По конкурсной проверяющие усматривают расхождение вашего анализа с принятым прочтением произведения. До разрешения вопроса оценка не выставлена, и в предварительную ведомость работа не внесена.

Я присел и задумался, потому что всю дорогу готовился доказывать, что не списывал. Прикидывал доводы: наблюдатели на каждый ряд, новая рассадка, черновики сдаются до последнего листка. А обвинили меня, выходит, в том, что я думал сам. Поначалу я даже успокоился, но почти сразу спохватился. Радоваться было нечему. Списывание хотя бы можно опровергнуть, а здесь мне предстояло спорить с чужим мнением о том, как надо понимать книгу.

— Есть предложение оставить конкурсную часть без оценки, — сухо добавила женщина с пучком, Тамара Аркадьевна. — Ноль баллов. Подтверждение при этом остается в силе.

Ноль за конкурс при подтверждающей работе на максимум баллов. Не вылет, но дно в рейтинге. Да уж…

— Позвольте, Геннадий Максимович, прежде чем комиссия продолжит. — Человек в жилете опустил очки на нос и повернулся ко мне. — Меня зовут Павел Игнатьевич, фамилия моя Кологривов. В комиссии подтверждения я от Московского Государственного университета. Вашу работу, Роман Петрович, я читал с карандашом, и поверьте, живого места на полях не осталось. Так что сам попросил об этой встрече, потому что хочу проверить, верно ли я трактую. Понимаете?

— Понимаю, — сказал я, хотя это была не совсем правда.

— Вы пишете, что финал повести Мезенцева «Затемно» не светлый. Что выбора у Василия нет и не было. Я вас так понял?

— Так.

— Тогда обоснуйте мне это вслух. Без бумаги.

Кивнув, я начал приводить доводы в том же порядке, что утром в работе.

— По тексту. Первое. Сначала мать зовет его Васенькой, Васяткой. А после письма из техникума — ни разу, только Василием до самого конца книги. Ни одного исключения. Второе. Само письмо. Его убирают и после о нем никто не заговаривает. Третье. Соседи…

В общем, я привел все те же доводы, что были в моей работе. Не знаю, чего нового они хотели от меня услышать.

— Начнем с имени, — сказал Павел Игнатьевич, даже не заглядывая в мои листы. — Автор мог просто сменить интонацию. Писатели живые люди, Роман Петрович, они не сверяют каждое слово по картотеке.

— Полкниги без единого исключения? Случайно так не выходит даже у живых людей.

— Допустим. Письмо?

— Если бы Василию оставляли выбор, о письме заговорили бы хоть раз. Хотя бы для того, чтобы он вслух отказался от техникума.

— А может, о нем молчат, потому что он все решил сам? — гневно сказал Кологривов, и мне стало ясно, что поддаваться он не собирается. — Молча взял на себя дом. Возложил, так сказать, на свои плечи ответственность. Это и есть светлый финал — человек вырос и сделал выбор. Видите? Ваш довод о молчании работает и на мою версию.

— Тогда почему письмо за зеркалом, а не в печке? Почему мать промолчала? Ведь если бы Василий сам отказался, да просто выкинул или сжег письмо… Это одно. Уничтоженное письмо — закрытый вопрос. Зато вот спрятанное… Нет, Павел Игнатьевич. У Василия просто отобрали этот самый выбор.

— Отобрали… — повторил он и улыбнулся. — Ладно, идем дальше. Соседи.

— Соседи после этого письма внезапно начинают говорить с Василием как со взрослым. И не про его будущее, планы, еще что-то такое, а про цены на сено. А может, он мечтал уехать в город?

— Вот здесь стоп, — поднял ладонь Кологривов. — Здесь вы натягиваете. Уважение соседей вы выдаете за приговор, а взрослость и неволя — разные вещи. Где в тексте сказано, что уехать ему уже нельзя?

Я поискал. Прошелся в памяти по всей книге, от первой до последней строки, и не нашел.

— Нигде, — признал я. — Прямо об этом Мезенцев нигде не пишет.

— Вот, — удовлетворенно кивнул он. — И что же у вас остается, Роман Петрович?

Как назло, у меня еще и во рту пересохло, а тут после его вопроса повисла какая-то гнетущая тишина, словно все уже предрешено и сейчас просто отыгрывают спектакль, потому что того требуют нормы.

Ирина Сергеевна, самая молодая из троих, за весь спор не сказала ни слова и только переводила взгляд с меня на Кологривова. Великая княжна Евгения Георгиевна у своего окна не шевельнулась ни разу.

— Остается мать, — сказал я. — Понимает она, что делает, оставляя его при себе, или нет. В работе я написал, что мать понимает и молчит. И тут же оговорился, что держится это на двух деталях, на имени и на письме, а причина может быть другая. Может, она устала. Или ей не до того. Текст позволяет трактовать это и так, и так.

— А сами вы как считаете?

— Считаю, что понимает. Но считать и доказать — разные вещи, поэтому в работе стоит оговорка.

Кологривов помолчал, глядя в мои листы. Потом поднял голову и оглядел коллег за столом.

— Это не пересказ, коллеги. Это разбор. Спорный — безусловно. Только спорит он не с текстом, а с традицией. С текстом у него как раз все в порядке. Каждый его довод я проверил по книге, все на