Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

И начал делать ката.

Зал выдержал полторы минуты.

Потому что ката — это, как объяснял мне Олсен, грамматика карате. А публика, ее американская часть, пришла на драку. Всё, что видели боксёры и борцы, — это как человек медленно переставляет ноги, разворачивается и бьёт руками и ногами в воздух. И публика начала ёрзать, разговаривать и ходить за лимонадом. Какой-то парень у двери громко спросил, когда же все начнётся. Матери зашикали на детей. Один из промоутеров возле ринга демонстративно посмотрел на часы.

— Это что, танец такой? — спросила Голди.

— Подготовительные упражнения — ответил я — Помогают поставить ученикам удары, блоки…

Ояма закончил, снова поклонился.

А потом вынесли доски.

И вот тут зал проснулся.

Сначала были доски — дюймовые, сосновые, сложенные по три. Он разбил их кулаком, потом ребром ладони, потом локтем. Четыреста человек ахнули на первом треске и начали считать вслух на третьем. Потом принесли кирпичи, поставили их на два бруска в ряд, и он разбил их пяткой сверху, махом ноги. Потом черепицу — семь штук в столбик — ладонью.

А потом двое помощников подняли над головами доску на вытянутых руках, и Ояма разбежался с трёх шагов и пробил её в прыжке ногой, в воздухе, в полном развороте. Это было очень круто.

Зал встал, зааплодировал.

Я посмотрел на оператора HTV, он мне кивнул, мол все снял.

— Боже мой, — сказала Голди — Какой он ловкий! Прямо акробат!

— Я хочу попробовать заниматься этим карате! — сказал Дик с восторгом. — Это же бомба.

Потом распорядитель объявил схватки и вызвал желающих.

Первым вышел борец. Профессионал, из тех, что работают в «Олимпике» по субботам: двести сорок фунтов, уши в капусту, короткие ноги, грудь как бочка, в борцовском трико. Он шёл на маты вразвалочку и улыбался публике, и публика его знала.

Схватка заняла секунд двадцать. Борец сделал то, что умел, — пошёл в захват, пригнувшись, раскинув руки. Ояма отошёл в сторону на полшага, пропустил его мимо себя и ударил сверху вниз локтем по основанию шеи. Борец упал на четыре точки, попробовал встать, не встал. Помотал головой, посидел и поднял руку, сдаваясь. Его подняли и увели под аплодисменты.

Вторым вышел боксёр.

Этот был серьёзнее. Молодой, лёгкий, подвижный, с хорошей стойкой, и первые полминуты он даже доставал. Два раза попал в корпус и один раз в плечо, и зал начал орать. Но боксёр, как выяснилось, живёт выше пояса. Ояма дважды ударил ему ногой по внешней стороне бедра — в то самое место, где у меня сейчас расплывался синяк, только вкладываясь полностью, — и нога у парня перестала держать. Он захромал, потерял стойку, и после этого всё кончилось быстро: подсечка и удар в живот, когда он уже падал.

— Есть ещё желающие? — спросил распорядитель.

И тут рядом со мной зашевелился Олсен.

Он начал снимать куртку.

— Куда⁈ — Я поймал его за локоть.

— Попробую. — Хэнк вытащил руку из рукава. — Интересно же.

— Стой! Ты вчера полночи таскал горящую солому!

— Так утром же размялись…

И пошёл.

Прямо через зал, на ходу расстёгивая рубашку, снял её, бросил на свободный стул и вышел на маты в майке — сухой, жилистый, белобрысый, со светлыми бровями и ресницами, со старым шрамом через пол-лба, ниже Оямы и явно легче его.

Зал загудел. Публика его за своего не считала.

А Ояма посмотрел на него и улыбнулся.

Первый раз за весь вечер.

Потому что они поклонились друг другу, причем одинаково, почти синхронно. И встали в стойку, и стойка у них оказалась одна и та же. Низкая, развёрнутая, с подобранным локтем.

— Что происходит? — спросил Дик.

— Одна школа, — сказал я.

Схватка вышла долгая.

Минуту они не делали практически ничего: стояли, переступали, пробовали дистанцию ладонями, и зал опять начал скучать, а я не дышал. Потом Хэнк вошёл. Коротко, на полшага, двумя руками — блок и сразу удар, снизу под рёбра. Ояма принял и сместился. Потом Ояма ответил, и Хэнк снял его удар предплечьем и даже отвёл в сторону, и у меня чуть не вырвалось «да!».

Они работали минуты четыре, в полную силу.

Дважды Хэнк доставал. Один раз он поймал мастера на отходе, и Ояма отступил на два шага — и зал этого не понял, зал этого даже не заметил, а я заметил и японцы по стенке заметили, потому что все их четыреста голов разом подались вперёд.

Хэнк был хорош.

Ояма был лучше.

Это стало видно к четвёртой минуте по дыханию. У Хэнка оно пошло через рот и легкие, у мастера работал живот. И на пятой Ояма сделал то, что я потом разбирал в голове раз сто и всё равно не понял, как оно вышло: он поставил ложный удар ногой, Хэнк опустил локоть на ладонь — и в эту открывшуюся щель, вертикально, прямыми сложенными пальцами, снизу вверх под рёбра ушла его рука.

Рука-копьё.

Хэнк не отлетел. Он просто сложился на месте и сел, скрючившись, обхватив себя, и начал хватать воздух, и воздух не шёл. Двое японцев бросились к нему, Ояма присел рядом и быстро, двумя пальцами, нажал ему что-то под ключицей, и Хэнк наконец задышал — с хрипом, сквозь зубы.

Он был в сознании. Он даже попытался поклониться с земли. Но не смог.

А у меня вскипела кровь.

Нехорошо так вскипела. По-дурацки, молодо, будто побили сейчас меня.

— Есть ещё желающие? — громко спросил распорядитель.

Я встал, поднял руку.

— Есть!

Дик поймал меня за рукав.

— Кит. Не надо! Он покалечит тебя!

Супруга поддержала:

— Кристофер, пожалуйста!

— Надо.

— Ты видел, что он сделал с тем борцом? — Вандербильт не отставал — Он тебе голову открутит и аккуратно поставит рядом.

— Не открутит.

Я снял его пальцы со своего рукава и пошёл.

И пока шёл эти семь или восемь шагов, в голове у меня очень быстро работал калькулятор, и работал он на удивление трезво.

Первое: мастер устал. Каты, три доски кулаком, ребром и локтем, кирпичи пяткой, семь черепиц ладонью, прыжок с разбега — это всё по рукам и по ногам, и это всё было до боёв.