Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

Алеша вышел из конюшни, встал рядом. Молчал, только смотрел на темнеющий лес.

Во дворе было тихо. Груня и Иван ушли к себе. Ульяна возилась на кухне, но даже оттуда не доносилось привычного грохота: затихла, будто прислушивалась.

И вдруг — выстрел.

Один. Второй… Глухие, далекие, но в вечерней тишине разнеслись отчетливо, эхом уходя в сторону тракта.

Я вскочила, прижимая к себе проснувшуюся Танюшку. Сердце ушло в пятки, кровь стучала в висках так, что, казалось, оглохну. Кто стрелял? В кого? Ранен ли?

Из конюшни вылетел Федька, белый как мел. Из дома выбежали Груня с Иваном. Ульяна застыла в дверях кухни с половником в руке, замерла, глядя на лес.

Все смотрели туда. В тишину. В темноту.

— Мама… — голос Алеши сорвался, но он старался держаться. — Это… это наши?

Я молчала. Я не знала. Я ничего не знала.

Танюшка прижалась ко мне, подняла испуганные глаза. Губы у нее задрожали:

— Мама… а дядя Гриша? Дядя Гриша живой?

Я прижала дочь к себе крепко-крепко, гладила по голове, целовала в макушку. А в горле стоял ком, и ни одного слова я не могла выдавить.

Только смотрела на лес. Откуда должен кто-то появиться.

Или не появиться никогда.

Тишина. Цикады стрекочут в траве. Где-то далеко на тракте скрипит одинокая телега.

И ничего больше.

Глава 18 Победа

(Рассказанная Черкасовым)

Я лежал в кустах на опушке и смотрел на поляну.

Место было как на ладони: старая вырубка, поросшая молодым осинником, в центре замшелый пень, вокруг следы кострищ. Идеальное для тайных дел: со всех сторон лес, от тракта версты две, не ближе, и ни одна живая душа не увидит, не услышит. Алеша, когда показывал мне эту поляну, сразу ткнул пальцем в примятые кусты и прошептал: «Вот тут они сидели, Григорий Васильевич. Я следы видел». Мальчишка оказался зорким, без него бы ни за что не нашли.

Сейчас я мысленно благодарил его. И его мать за то, что воспитала таких помощников.

Рядом со мной, затаив дыхание, лежали урядник Петров и двое полицейских стражников из Крутогорска — Степан с Игнатием. Мужики надежные, проверенные. Петров, правда, все ворчал, что комары заедят, но дело свое знал.

— Долго еще, Григорий Васильевич? — шепнул он в который раз.

Я только глянул на него, и он замолчал.

Внутри, признаться, кошки скребли. А что, если Федька ошибся? Если график сбился? Если Рогожин пронюхал и перенес встречу? Тогда все насмарку. И мальчишка этот с его наблюдениями, и находки Алеши, и тряпка с золотой пылью — все впустую. А главное — Мария Петровна останется с этим долгом, с этой кабалой, с этим страхом на всю жизнь.

Я отогнал лишние мысли. Не время.

Время тянулось бесконечно. Солнце уже село, лес потемнел, только верхушки осин еще золотились в последних лучах. Я уже начал думать, что зря мы здесь, когда со стороны завода донесся тяжелый, груженый скрип телег. Они выползли из-за поворота лесной дороги: старой, заросшей по краям, но все еще проезжей.

Три подводы. Как Федька и докладывал.

Я переглянулся с Петровым. Тот довольно крякнул, но промолчал. Степан с Игнатием подобрались, положили пальцы на спусковые крючки.

Возницы въехали на поляну не спеша, с чувством. Спрыгнули, начали распрягать лошадей. С другой стороны поляны, из леса, вышли четверо. Пешком. Видно, специально лошадей не брали, чтобы не шуметь.

Началась перегрузка.

Я считал про себя. Семеро. Нас четверо. Но у нас — револьверы, внезапность и закон. У них — страх и мешки с краденым золотом.

— Пора, — шепнул я.

Мы вышли из кустов.

— Всем лежать! Руки за голову! — рявкнул Петров так, что у меня самого уши заложило.

Эффект был как от взрыва. Трое рухнули на землю мгновенно, будто подкошенные. Двое замешкались, заозирались, но, увидев направленные на них стволы, одумались и повалились следом.

А двое рванули в лес.

Петров выстрелил в воздух. Грохот рванул ночную тишину, и на секунду все замерли, даже мы. Но тот, кто бежал первым, не остановился. Мелькал между стволов, уходил.

Я выстрелил по ногам.

Вскрик, треск веток, глухое падение. И тишина.

— Жив? — крикнул Петров.

— Жив, — ответил я, подходя. — В ногу ранен. Перевяжете.

Второй, видимо, бежит до сих пор. Но мне было плевать. Главные остались здесь.

Допрос начали прямо на поляне, при свете фонарей. Курьеры — народ простой, не герои. Один сразу затараторил, второй молчал, но первый заговорил за двоих.

— Рогожин! — выпалил он, глядя на меня затравленными глазами. — Степан Игнатьевич! Это он все! Мы только возим, а он…

— А он что? — спросил я спокойно.

— А он… у него книги есть! Черные! Там все записано! И золото… в подвале, за мешками… И в лавке…

Я слушал и понимал: вот оно. Нить, за которую мы тянули столько дней, привела к клубку. Теперь надо было хватать этот клубок, пока он не распутался.

— Петров, — сказал я, поворачиваясь к уряднику. — Оставляешь здесь двоих с ранеными. Мы едем в город. Сейчас.

— Сейчас? — удивился он. — А эти? А…

— Потом. Если Рогожин пронюхает — все пропало.

Я знал, что на постоялом дворе слышали выстрелы. Знал, что Мария Петровна, наверное, с ума сходит от тревоги. Но выбора не было. Дело прежде всего. Рогожин не должен уйти.

— Петров, Степан, Игнатий! — обернулся я к своим. — Раненого перевязать, чтоб не истек. Остальных связать покрепче и грузить на подводы. И — за нами, в город. Не копошитесь.

Сам с Петровым вскочил на одну из телег — благо лошади уже были запряжены, а возница сидел под кустом со связанными руками. Петров взял вожжи, хлестнул, и мы рванули с поляны так, что только ветки хлестали по лицам.

В город мы влетели глубокой ночью. Петров дорогу знал как свои пять пальцев: где парадное крыльцо, а где черный ход: для прислуги и товара, чтобы лишний раз не светиться. Через черный ход и вошли. Тихо, без шума. В таком доме охраны не держат: кому бояться-то? Рогожин сам кого хочешь напугает.

Он вышел в халате, спросонья злой, наглый. Сразу начал орать:

— Что за безобразие⁈ Вы знаете, кто я такой⁈ Вы не имеете права!

Я посмотрел на него. Вспомнил, как он