Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

Медведь стоял ещё некоторое время. Потом задние лапы подогнулись в последний раз, он не стал их выпрямлять. Он лёг там, где стоял, на бок, и остался лежать, я услышал, как он выдохнул.

«…тяжело… темно… лечь…»

Волна с десяти шагов дошла слабая, но дошла. Злости в ней не было.

Матвей за моей спиной опустил ружьё. Я слышал, как приклад коснулся мокрой травы. Он мне не поверил, это я знал точно, но он опустил ружьё, и этого было достаточно.

Я стоял и смотрел на лежащего медведя не меньше минуты. Он дышал. Потом я поднял фонарь выше и посмотрел за него, на ельник, на первые чёрные и мокрые ёлки, и дальше, куда не доставал луч. Там ничего не было. Я и не ждал, что там что-то будет, но посмотреть было надо.

— Возвращаемся, — велел я.

— А медведь? — Матвей не двинулся.

— Медведь доживёт до утра, — я опустил фонарь. — Он большой.

В предбаннике горела одна лампочка, под ней за столом сидели двое в простынях. Эти двое сидели одинаково, откинувшись к стене, с кружками, и на столе между ними стояла дичь на доске и графин, отпитый до половины. Они ждали. Это было видно по тому, что дичь была нетронута.

— Нашли? — спросил Сенклер, когда я вошёл.

— Нет, — я сел на лавку у двери, не раздеваясь, с меня текло.

Матвей вошёл следом, поставил ружьё в угол и рассказал сам, я ему не мешал. Рассказывал он руками. Разводил их вширь, когда показывал медведя, и поднимал вверх, когда показывал, какой тот в холке, и по его рассказу выходило, что медведь шёл на нас.

Шёл прямо на нас через покос, а я стоял и светил ему в морду и не двигался, медведь остановился, лёг, и больше не вставал. Про браслет Матвей не сказал, а мои слова передал по-своему, доктор посмотрел и сказал, что медведь больной, тем же, что и мангуст, и медведь лёг. Рассказывал он то, что видел.

Гольдман слушал, не перебивая, и по лицу его я видел, что он пробует рассказ на вкус.

— Ричард, — произнёс он, когда Матвей закончил, — у тебя в лесу больной медведь и здоровый фамтех. Я бы на твоём месте больше боялся за медведя.

Сенклер не улыбнулся. Он посмотрел на меня.

Я не ответил. Мангуст спал в сенях с открытым окном, оно выходило на ельник. На медведя одной ночи не хватило. Зайцы лежали в летней кухне с полным желудком, косуля рядом с ними с холодным Ядром, а за ручьём стоял холм, тёплый в сентябре, на котором мы ели Любины котлеты. Всё это я держал в голове, но связать не мог. Между этими вещами чего-то не хватало, и я это чувствовал.

— Я хочу спать, — я поднялся с лавки. — Простите, Давид Маркович. Результаты придут утром, тогда и буду думать. Сейчас я ничего не соображаю.

— Наверху, — Сенклер поднялся, придерживая простыню. — Я покажу.

Он провёл меня по лестнице на второй этаж, открыл дверь в комнату, где стояла кровать под тяжёлым одеялом, и ушёл вниз, не сказав ни слова. Я снял мокрое, повесил его на спинку стула и лёг.

Снизу слышно было плохо, но слышно. Звякнуло стекло о стекло, Гольдман налил. Потом он негромко спросил, обычным своим голосом:

— Ричард, а почему ты коптильню ставил именно у ручья?

Что ответил Сенклер, я не расслышал. Я уже спал.

* * *

Во вторник клиника открывалась в девять, и без четверти девять в ней всё было как всегда.

Любовь Степановна за стойкой переписывала запись на день, шевеля губами и время от времени поднимая трубку, чтобы кому-то перезвонить, а в стационаре стучал черпак о миски, и по стуку было слышно, где сейчас Ксюша.

Саня мыл пол в приёмной, по два ведра на комнату, и на каждом ведре сообщал, что у него отваливаются руки, а Денисов в первой смотровой при открытой двери раскладывал карты. Раскладывал он их на две стопки, свои и чужие, и чужую стопку положил на край стола Смолиной, где по вечерам лежала её серая папка, а сейчас ничего не было.

Феликс сидел на жерди у окна и смотрел на улицу.

Ксюша вышла из стационара с миской в руках. Миска была полная, с вечера, с нетронутой горкой корма, на которой сверху лежали две сушёные мухи, лучшее, что было у Паскаля в рационе.

— Саня, — Ксюша подняла миску. — Он не ел. С вечера не ел, всё лежит. И его нигде нет, я весь потолок осмотрела. Он же всегда до утра возвращается, Саня, он же всегда… Паскаль опять исчез.

— Так, спокойно, — Саня поставил ведро. — Может, он под шкафом. Он под шкаф любит, там батарея.

— Я смотрела под шкаф.

— Может, на шкафу.

— Саня, я смотрела на шкафу, — она держала миску перед собой.

— Иди спроси у Феликса, — сказала она.

Саня посмотрел на жердь. Феликс смотрел на улицу. Саня вытер руки о штаны и подошёл к жерди, встав так, чтобы Любовь Степановна из-за стойки его не слышала.

— Слышь, комендант, — Саня понизил голос. — Где хамелеон?

Феликс повернул голову, посмотрел на Саню одним глазом, моргнул раз и повернул голову обратно к окну.

— Феликс, — Саня подождал. — Феликс, ты чё?

Сова моргнула. За окном по улице проехал грузовик, Феликс проводил его головой.

Денисов вышел из смотровой. Он смотрел на Ксюшу, на Саню у жерди, и лицо у него было такое, какое бывало у него по утрам в последнюю неделю, невыспавшееся и готовое к худшему.

— Опять? — буркнул он.

Ему Феликс тоже не ответил. Денисов постоял, потом махнул рукой и вернулся в смотровую к своим папкам.

Из стационара не доносилось ни звука. Нюша была там, у кормушки, и была занята ею так старательно, что головы не поднимала.

Любовь Степановна за стойкой положила трубку.

— Шо у вас там? — окликнула она, не оборачиваясь.

— Ничего, Любовь Степановна, — быстро ответила Ксюша. — Миску несу.

— Та несите уже, — проворчала Люба.

Входная дверь открылась.

Вошла Смолина. Куртка на ней была нараспашку, лицо красное, а в правой руке она несла серую пластиковую переноску с решётчатой дверцей, в каких носят кошек.

Не поздоровавшись, она прошла через приёмную, мимо стойки и мимо Сани, застывшего у жерди, к журнальному столику для посетителей, на котором лежали старые журналы про породы, поставила переноску на журналы дверцей наружу.

В переноске сидел Паскаль. Он был цвета кафеля, белого