Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

Смолина выпрямилась. Она оглядела приёмную, Ксюшу с миской и Саню у жерди, Денисова, снова появившегося в дверях смотровой, и сову, которая на этот раз не смотрела в окно.

— Если вы мне не объясните, — Смолина не понижала голоса, — какого дьявола за мной следит этот шпион по вашей указке, я буду просить у Михаила Алексеевича увольнения.

* * *

Я проснулся и не сразу понял, где я.

Штаны на спинке стула высохли за ночь только сверху. Я надел их такими, какие были, спустился по лестнице и вышел в большую кухню и остановился в дверях.

За столом сидели двое. Сенклер и Гольдман, одетые, умытые, с прямыми спинами, ели кашу. Каша была гречневая, с маслом, рядом на блюде лежали яйца, сваренные вкрутую, и копчёное сало, порезанное толсто, как вчера.

Они переговаривались вполголоса, я слышал «Ричард» и слышал «Давид», просто по имени, без отчества, и Сенклер это имя произносил так, как будто произносил его всю жизнь.

На подоконнике стоял пустой графин. Гольдман взял со стола чашку с чаем, поднёс ко рту и поставил обратно на блюдце так бережно, будто чашка была из яичной скорлупы, а блюдце, из стекла толщиной в волос.

После того как я ушёл наверх, эти двое ходили в баню ещё раз. И сидели после неё до утра, с графином, в простынях, и о чём говорили, я не знал и знать был не должен. Выглядели они при этом лучше меня. Лицо у Гольдмана было свежее, будто он проспал восемь часов на хорошем матрасе, и только чашка его выдавала.

— Михаил Алексеевич, — Гольдман поднял на меня глаза. — Как спалось?

— Спалось, — признал я. — Не помню как.

— Кашу будете? — спросил Сенклер, не отрываясь от тарелки.

— Буду.

Обе собаки лежали под столом, у ног Гольдмана, на меня подняли головы одновременно. Гольдман, не глядя, опустил руку под стол, и одна из них ткнулась в ладонь носом. Он назвал её по кличке, я не расслышал, по какой.

Я сел, Сенклер поставил передо мной тарелку. Каша была рассыпчатая, с маслом, которое он положил щедро, я ел её, стараясь есть медленно, и думал про мангуста, про то, что номера райцентра у меня нет, а спрашивать номер у Сенклера за кашей я не хотел. Сенклер молчал. Гольдман тоже, что с ним случалось редко, и молчание это было сытое.

Пикап я услышал раньше, чем увидел. Он подъехал к калитке, хлопнула дверца, парень в телогрейке вошёл в кухню, держа в руке плотный конверт, с печатью пет-пункта. За ним в дверях стояла Злата.

— Всё сделали, — парень обращался к Сенклеру. — Как велели. Заместитель сам смотрел. Сказал, там всё написано.

Он положил конверт передо мной на стол и отступил.

Злата поставила корзину на лавку у печи. Мангуст лежал в ней на боку, и спал. Спал он крепко, подобрав лапы, и дышал ровно. Злата села рядом, достала из кармана передника что-то завёрнутое в бумагу, развернула и положила ему под нос. Мангуст, не открывая глаз, повёл носом, потом открыл один глаз и взял еду с её ладони. Взял и съел, и снова закрыл глаз.

— С рук ест, как сказали, — сообщила Злата, ни к кому не обращаясь, — всю дорогу ел.

Гольдман ей кивнул и вернулся к чашке.

Я вскрыл конверт.

В нём было три листа. Первым лежал анализ крови, общий и биохимия, в столбик, с нормами, отпечатанный на хорошем принтере, под ним посев с пометкой «предварительный, окончательный через трое суток».

Эфирограмма была последней.

Я развернул её на столе. Гольдман и Сенклер ждали, парень в дверях тоже. Злата на лавке гладила спящего зверя. Я прочитал эфирограмму один раз, сверху вниз, послойно, и ничего не сказал. Второй раз я читал медленнее, задерживаясь на оболочке.

Сложив все три листа обратно, я убрал их в конверт, и положил его на стол рядом с тарелкой, на которой стыла каша. Всё стало понятно.

— Я знаю, что это, — сказал я. — И мне снова нужно в лес.

Я сложил пополам конверт, сунул во внутренний карман куртки, висевшей на спинке стула, и встал из-за стола.

Сумка стояла у двери, там же, где я поставил её ночью, вернувшись от Златы. Я присел и открыл аптечку. Сенклер и Гольдман переглянулись.

— Что там? — спросил Сенклер.

— Потом, — сказал я.

Оставалось две ампулы стабилизатора, одна целая, вторая начатая, на две трети, после мангуста. Я повертел начатую на свет, пробка держала. Система была одна, вторую я израсходовал ночью. Катетеров четыре, разных, шприцы, жгут, физраствора два пакета.

Я прикинул, сколько понадобится на пятый уровень, и результат мне не понравился, но другого набора у меня не было. В пет-пункт райцентра можно было послать за стабилизатором, и он пришёл бы к обеду, а обеда у меня, по моим расчётам, не было. Я застегнул аптечку, положил её сверху, под самую молнию, и надел браслет.

Каша на столе стыла. Я съел из неё ложки четыре, и организм, проснувшийся полчаса назад, уже успел мне об этом сообщить. Я велел ему потерпеть. Он мне не поверил, и я его понимал.

Злата поднялась с лавки. Она взяла корзину на руки, мангуст не проснулся, и остановилась передо мной, не зная, что говорить, когда врач, вылечивший твоего зверя, вместо завтрака собирает сумку.

— Домой его, — велел я. — На ту же лавку. Окно закройте. Сегодня, завтра и пока я не скажу. Кормите с рук, как кормили, воду ставьте рядом с головой, чтобы не вставал. Если задрожит, звоните Ричарду, он меня найдёт.

— Закрою, — Злата прижала корзину к переднику. — Он не любит, чтоб закрыто. Ну да ладно. Переживёт.

Она вышла, парень в телогрейке посторонился, пропуская её, и ушёл следом.

Матвей стоял в дверях. Когда он пришёл, я не слышал. Он стоял с ружьём за плечом, и ждал.

— Ричард, — я поднялся и закинул сумку на плечо. — Если вам интересно, что у вас завелось в лесу, идёмте со мной. Рассказывать это бесполезно. Это надо видеть.

Сенклер отложил ложку.

Матвею я ничего не сказал. Я посмотрел на него, потом на ружьё у него за плечом, и кивнул на ружьё. Он понял.

Гольдман держал чашку двумя руками и смотрел на меня.

— Ричард, — произнёс он, не отрывая взгляда от меня. — Вот этот взгляд я у Михаила Алексеевича уже видел. У себя на кухне, когда он