Так себе гладиатор - Яна Каляева
Но слова человека и кхазада на толпу уже не действовали. Тогда Страйк стал повторять их приказы как собственные. Его слушались — с запозданием, неохотно, преодолевая сопротивление. Юный вождь пытался погасить уже набравший силу порыв — все равно что остановить разогнавшийся состав голыми руками.
Но вождь и должен быть на такое способен.
Харгул расчищал пространство возле лестницы — отрывал рабочих от щитов, ставил на ноги и разворачивал. Ахад встал между отступающими и оставшимся в строю серыми.
Только тут я решилась поднять глаза на крышу. Там стояли уже две дюжины черных, наставив автоматы в толпу.
Начальник серых шагнул вперед и поднял стекло шлема. Лицо под ним было суровым и мужественным, но все равно на нем проступала растерянность. Он несколько раз взглянул на рацию, но там молчали. Начальство не давало ни приказа атаковать толпу, ни разрешения отступить. Стрелки на крыше тоже не двигались. Хозяева порта не желали принимать ответственность ни за бойню, ни за проявление слабости. Недаром Хаким отправил меня сюда, а сам остался прохлаждаться в своем тенистом саду… Как это типично, ять!
Все смотрели на Страйка. Все теперь зависело от него.
Страйк спустился на две ступени и поднял обе руки. Оборванная стяжка все еще болталась на запястье. Он обратился к охране:
— Если позволите им уйти — я сдамся сам! — спокойно, даже приветливо сказал он. — Дайте им отступить и забрать раненых! Тогда я сяду с вами в машину. Иначе…
Иначе быть беде!
Слава Основам, охраной командовали не конченные идиоты. По крайней мере инстинкт самосохранения у них работал.
Страйк сел в полицейскую машину, помахал всем на прощание рукой — свободной на этот раз. Дорогу транспорту никто не перегораживал. Часть мятежников разошлась сразу, другие остались помогать раненым. Прибыли муниципальные машины скорой помощи. Пострадавших охранников и рабочих увозили вместе, не разбирая, кто был по какую сторону ограждения.
Страйка выпустили уже вечером, выписав ему штраф за производственный простой.
На другой день порт возобновил работу в обычном режиме.
Глава 10
Я сражаюсь с врагом, а потом с другом
Плеть вышла на песок в мягком замшевом костюме с бахромой и бисерными узорами, с коротким хлыстом в руке. Я с неудовольствием отметила, что встретили ее довольно восторженно. Экзотическую, хрупкую на вид и притом смертельно опасную эльфийку публика любила.
Не так, конечно, как меня. Но любила.
Едва ударил гонг, Плеть атаковала звуком. Дезориентирующий, выскребающий душу звон обрушился на меня сразу со всех сторон. Он проникал под кожу, дребезжал в зубах и сдавливал грудь, не позволяя сделать полный вдох.
Арена качнулась у меня под ногами.
На мгновение я перестала понимать, где нахожусь. Перед глазами расплылось несколько зыбких силуэтов эльфийки, и каждый держал хлыст.
Атаковать вслепую я не стала. Пригнула голову и откатилась туда, где звон терзал череп чуть слабее. Хлыст просвистел у самого лица.
Я дважды выстрелила наугад. Пули бесславно ударили в защитный барьер, но резкие хлопки раскололи звуковое марево. Один из силуэтов дрогнул, остальные распались рябью. Настоящая противница проступила слева.
Я развернулась и бросилась к ней. Хлыст метнулся навстречу. Я приняла удар на предплечье. Ремень обвился вокруг руки, и я резко рванула его на себя.
Плеть не ожидала, что я пойду на сближение. Эльфийку дернуло вперед. Я встретила ее лбом в переносицу. Удар вышел сухим и тяжелым — даже сквозь звуковой фон я услышала хруст. Песня оборвалась на высокой ноте, вместе с ней дрогнуло и красивое лицо Плети. Я не дала ей времени прийти в себя: колено в живот, локоть в плечо, подсечка. Она рухнула на одно колено, песок брызнул из-под сапога, но ладонь уже ударила по земле.
Звуковая волна взорвалась снизу. Воздух задрожал, будто над Ареной лопнула гигантская струна. Меня подбросило, внутренности свело от грохота, а при падении плечо обожгло песком. Я перекатилась, закрывая голову предплечьем и уходя с линии атаки. Хлыст просвистел там, где только что была моя шея. Второй удар все-таки достал — рассек плечо, по коже потекло горячее. Но нет худа без добра — боль прорезала навязанный песней морок и вернула сознанию ясность.
Плеть наседала, не давая подняться. Я пригибалась, уходила в сторону, пропуская хлыст на волосок от виска, и заставляла себя не слушать — не сам звук, а то, что он пытался сделать с головой. Еще шаг. Еще один. Я двигалась медленно, неточно — чудовищный скрежет сводил мышцы судорогой. Противница была уверена, что загнала меня, и потому раскрылась.
Я рванулась навстречу. Хлыст прошел мимо, а моя ладонь коротко и точно ударила по ее запястью. Пальцы Плети разжались. Оружие отлетело в песок, блеснуло под прожекторами и с сухим шорохом закрутилось у самого барьера.
Я перехватила ее руку, вывернула за спину и одновременно ударила по ногам. Плеть дернулась, попыталась рвануться, но я уже прижала ее к песку коленом между лопаток. Публика взревела. Для зрителей это смотрелось красиво: стремительный бросок, хруст суставов, прижатая к земле противница.
Я тяжело дышала, чувствуя, как кровь хлещет по плечу. Потом достала травматический пистолет и уперла ствол Плети в висок.
— Все, — сказала я, перекрывая гул трибун. — Допелась, голубушка.
— Ты так меня презираешь, — голос Плети звучал мелодично и ровно, словно она не была зафиксирована болевым хватом. — Но я сделала то, что сделала, ради своего народа. Ради своих.
Я слегка удивилась: зачем она говорит о четвертом испытании сейчас? Потом вспомнила, что, когда мы пересекаемся где-нибудь в беспокоях, я просто ее игнорирую. Уже так привычно, что давно перестала обращать на это внимание.
— А Юсуф для тебя, значит, оказался недостаточно свой? — спросила я.
— Привязанности приходят и уходят, а принадлежность к народу — это навсегда, — твердо сказала Плеть. — Ты бы тоже так поступила на моем месте.
Я не стала тратить дыхание на бесплодные препирательства. Браслет противницы вспыхнул красным.
Плеть поднялась, стиснув зубы, и посмотрела на меня с той смесью злобы и усталости, которую я видела у