Так себе гладиатор - Яна Каляева

Я обвела глазами заходящиеся в восторге лица — и на мгновение почувствовала то же, что в порту, во время инициации Страйка. Мы со зрителями были сейчас на одной волне, в одной стихии. Это напоминало тот всплеск, хотя, конечно, в тысячу раз слабее. Пожалуй, неуловимая магия Арены в чем-то родственна социальному инстинкту, который у снага реализуется через инициацию вождя. Быть может, вообще грань между эфирными воздействиями и нашими глубокими, неосознаваемыми побуждениями в действительности куда тоньше, чем принято считать.

Но думать об этом теперь было некогда. Я вскинула руки и закричала:

— Порт Касабланки! Это для тебя! Этот бой я посвящаю тем, кто не боится за себя постоять! Вместе! Вместе мы — сила! Порт Касабланки! Мы еще всем покажем!

Зрители ревели, и я знала: сегодня меня вызовут на поклон еще раз. Так и случилось — медики едва успели перевязать мне плечо. Зрители не расходились так долго, что служители стали нервно поглядывать на часы — им уже следовало готовить Арену к вечернему выступлению. К настоящему шоу, а не какому-то там дешевому дневному мероприятию для портовых рабочих!

Наконец меня отпустили. Когда я вышла из душа с рассыпанными по плечам влажными волосами, то обнаружила, что в беспокоях, кроме Ахада, меня ждет еще кое-кто.

Коготь.

— Привет, привет! — завопила я. — А что чемпион из Семерки забыл в этом обиталище убогих дневных бойцов?

— Я посмотрел твой бой, — сказал Коготь.

— И что скажешь?

— Тебе ответить вежливо или честно?

Я перестала улыбаться.

— Ну давай, режь правду-матку, безжалостный ты пещерный орк.

— Ты теряешь класс, — сказал Коготь. — Знаешь, отсутствие сильных противников сказывается. Прошло всего пять месяцев с выпуска, а ты уже сдаешь.

— С чего бы это?

— Ты стала расхлябанной. Полагаешься на импульсы, забывая о работе корпуса. Бьешь от плеча, а не от бедра. Смещение веса запаздывает. Но самое скверное — ты заранее знаешь, что противник не опасен. Бой требует уважения даже к слабому врагу. А ты держишься на песке, как ярмарочный фигляр.

— Ты что это, Коготь, в ланисты податься решил? — обиженно протянула я. — Совершенствуешься в искусстве портить настроение? Не всем же быть чемпионами и противостоять лучшим! Кому-то надо и дневные шоу отрабатывать.

— Это скоро может измениться, — сказал Коготь. — У тебя ни одного проигранного поединка, чего нельзя сказать о других. Кажется, намечаются изменения, и тебя вполне могут перевести в Десятку.

Я нахмурилась. Это было не совсем то, чего я хотела — потому что разлучило бы меня с моими зрителями, с моей аудиторией. С другой стороны, на Арене было всего три тысячи мест, а в порту работало полсотни тысяч разумных, и денег на билеты, даже на дневные, у большинства из них не было. Все равно они в основном смотрели записи. Быть может, мое восхождение не так уж разорвет нашу связь?

Кстати, если меня действительно переведут в Десятку, то случайно ли именно сейчас? Я напряженно ожидала последствий беспорядков в порту — и своего в них участия. Однако ни для порта, ни для меня они не наступили, по крайней мере, каким-то явным образом. Высокое начальство предпочло сделать вид, будто ничего экстраординарного не случилось. Руководителей Юниона не тронули — сообразили, должно быть, к каким последствиям это может привести. Хотя никто из них не инициировался, как Страйк, рабочие порта, далеко не только снага, успели ощутить себя единым организмом, защищающим каждую свою часть.

Что-то еще сегодня зацепило мое внимание, хотя я тогда не успела об этом подумать. Ах, да: среди зрителей было много снага, в основном молодых, с выкрашенными в яркие цвета дредами — такими же, как у Страйка. Ну, это еще не самая деструктивная форма почитания своего вождя…

Лично для меня тоже никаких особенных последствий не наступило. Но я впервые задумалась, насколько же на самом деле странная штука — гладиаторский контракт. Его абсолютно невозможно расторгнуть по инициативе любой из сторон, даже по обоюдному желанию. Арена не закрывается никогда, представления шли и во времена эпидемий, голода и войн — даже когда боями был охвачен сам город. Гладиаторов никогда не увольняют и не отпускают. А что происходит, если гладиатор начинает вести себя неподобающе, например, совершает тяжкое преступление? Допустим, казнь можно отложить до конца Сезона, но будут ли гладиатора привозить на бои прямо из тюрьмы? А что произойдет, если он просто откажется сражаться? Что в действительности означает мой статус? Я пообещала себе закопаться в этот вопрос как-нибудь потом, когда слегка разгребусь с более насущными делами.

Подошел куратор Али:

— Доставлены цветы и фрукты, как обычно.

— Спасибо, Али. Отправь их в приют и на кладбище, как обычно.

Я не удержалась и, хотя Коготь выжидающе смотрел на меня, явно желая поговорить, все-таки открыла планшет и быстренько отсортировала поступившие сейчас пожертвования по убыванию. Все было как обычно: одно неприлично крупное и множество мелких — уже десятки тысяч. Ну ладно, если главе гильдии сангвиомагов так хочется поддерживать эту непонятно кому нужную иллюзию дружеского участия или изображать моего восторженного поклонника, я не могу ему этого запретить. Тем более что у меня есть настоящий друг, с которым многое хочется обсудить.

— Как ты себя чувствуешь в последние дни? — спросила я Когтя.

— Хорошо, — медленно ответил он.

Я ощутила какое-то напряжение за этими словами.

— Ты же понял, что случилось в порту?

— Если ты о том, что произошла инициация вождя, — голос Когтя звучал непривычно скованно, — то да, я почувствовал это раньше, чем ознакомился с новостями.

— И как? — жадно спросила я. — Это меняет что-то в твоем ощущении себя, ощущении мира? Если, допустим, этот вождь чего-то от тебя потребует, ты выполнишь его приказ?

Коготь посмотрел на меня с настоящим раздражением — почти злобно. Это было странно: мы год учились вместе во «Вратах моря», а это отнюдь не самая бережная к ученикам школа. Однако таким напряженным, даже нервным я не видела Когтя никогда. Он явно был не в своей