Просто Игрок II - Павел Шимуро

— Давно.

— А чего молчал-то⁈ Ну ты ж не маленький, Леш, какого черта? — Голос у него дрогнул, и он покосился на дверь и сбавил тон. — Я ж тебя на сутки ставил, по ночам одного там оставлял! Да я сам тебя угробить мог же, не зная ничего!

— Вот потому и молчал. — я попытался улыбнуться, чтобы хоть чуть-чуть разбавить, ведь Пахомов уже начал заводиться, но лишь сделал еще хуже — Кому ж на посту дохляк нужен?

— Дохляк он… — Пахомов стянул очки и долго тёр переносицу. — Дурак ты, Лёш, вот ты кто.

Ответить я не успел, ведь у него в куртке под халатом зажужжал телефон. Пахомов глянул на экран, поморщился и всё-таки взял.

— Да. — Он поднялся и отошёл к окну. — Да, разбираюсь… Нет, мастер сказал, блок целиком менять… Я понимаю… Понимаю, говорю! Перезвоню.

Он сунул телефон в карман и ещё постоял у окна, прежде чем вернуться на стул.

— Собственник?

— Он самый, третий раз за утро названивает, будь ему неладно. — Пахомов опустился на стул и потёр лоб. — Участковый ещё в среду приходил, нас с Димкой опросил. За печать протокол будет, только штраф там копеечный, рублей триста. А вот собственнику камеры подавай, и говорит, ещё одна такая история, и договор с нами он расторгает.

— Из-за меня, выходит.

— А из-за кого ж ещё? — Пахомов глянул на меня поверх очков и вздохнул. — Я им объяснительную написал, что сам велел тебе на любой шум идти и проверять. Так что лежи и не дёргайся, с тебя никто не спросит.

От его слов мне захотелось провалиться сквозь эту койку. Передо мной сидел измученный мужик и подставлял за меня свою шею, а я ему даже в глаза посмотреть не мог.

— Да зачем вы так? Сам же полез, мне и…

— Всё, Лёш, решено. — Пахомов хлопнул ладонями по коленям и поднялся. — С тебя сейчас спрашивать — только хуже делать. А про шум свой потом расскажешь, как поправишься.

По тому, как он это сказал, стало ясно, что про шум он мне не поверил, вот только допытываться больше не стал. Уже у двери Пахомов обернулся и хлопнул себя по лбу.

— Тьфу ты, чуть не забыл! Рюкзак твой Димка в каптёрку закинул, на полке лежит. Никто его не открывал.

У меня аж от сердца отлегло, и впервые за утро я вдохнул поглубже, хоть в груди сразу засвистело. Раз никто не открывал, значит, все мое добро на месте!

— Спасибо вам за всё.

— Давай-давай, яблочки там, кефирчику, хотя какой кефир, пронесет тебя еще. — Пахомов кивнул на тумбочку и вышел.

Дверь за ним закрылась, а я всё смотрел на это яблоко. Раньше рот мне затыкала система, а сегодня соврал я сам, хотя мог выложить всё как есть. Теперь Пахомов будет отдуваться перед собственником за то, чего даже не знает, и долг этот целиком на мне. Ничего, как на ноги встану, так и отдам, а сейчас надо позвонить Никите.

Стоило медсестре заглянуть проверить капельницу, как я её окликнул.

— Сестричка, телефон мой из приёмного не принесёте? Сыну позвонить надо.

— Сестричка… — Она глянула на флакон, потом на меня и покачала головой. — Ладно, схожу, как освобожусь. Только лежите.

…

Вернулась медсестра быстрее, чем я думал, и вместе с телефоном протянула мне какую-то бумажку.

— Распишитесь, что получили, а то мне потом за него отвечать.

Расписываться пришлось на весу, и закорючка вышла кривая, но медсестру и такая устроила. Стоило ей выйти, как я перевернул телефон экраном к себе и замер, ведь тот был покрыт засохшей кровью.

Пришлось слюнявить палец и соскребать ногтем, пока сквозь бурые разводы не проступили пропущенные. Два от Димки в среду утром, а над ними один от Никиты, и сообщение уже вечером: «Пап, чё хотел?»

Гудки всё шли, и я уже решил, что не возьмёт, когда в трубке пискнуло, а следом загудел ветер.

— Отец⁈ — по его удивленному голосу, я понял, что Никита явно не ждал, что перезвоню. — Ты чё, я ж тебе в среду звонил, а ты не взял!

— На смене был, закрутился. — Соврал я не задумываясь, ведь иного сказать и не мог. — Ты сам-то где? На улице что-ли?

— Ну… окно у нас. — Где-то рядом с ним заржали, и кто-то позвал его по имени. — Да щас! Пап, погоди, отойду.

Окно у него, как же. Выкручивался он ровно так же, как я перед Пахомовым полчаса назад, а уличать его у меня язык не повернулся.

— Мама сказала, ты со школой совсем завязал. — Начать хотел мягче, только вышло, как вышло. — Двойки, говорит, одни.

— Нажаловалась уже, значит. — Никита ощетинился. — Пап, ну хоть ты не начинай, мне её дома хватает.

— Не нажаловалась, а попросила. Она ж за тебя переживает, дурень. Одиннадцатый класс, ЕГЭ на носу…

Сам услышал, как по-учительски это прозвучало, и поморщился. Тут бы сказать попроще, только по телефону, когда даже лица его не видно, ничего путного в голову не лезло.

— ЕГЭ, ЕГЭ… — Никита фыркнул. — Химичка душит меня, хоть ходи, хоть не ходи. Да и пацаны мои нормальные, чё она к ним прицепилась? Мы ж ничего такого — гуляем и всё.

Он говорил и говорил — про химичку, про какого-то Санька с девятого этажа, про то, что мать паникует на ровном месте, а я слушал и не узнавал себя. Голос был родной, который я столько раз хотел услышать, только ни одно его слово во мне не цеплялось. Месяц назад я бы за такие двойки ему всю плешь проел, а сейчас никак не мог заставить себя за него испугаться, и вот от этого мне стало страшно.

Да что ж это со мной такое? Сын же единственный, а я его слушаю, как телик какой-то!

— Пап? Ты там уснул, что ли?

— Тут я. — Пальцы вдруг стали ватными, и я прижал телефон к уху покрепче. — Слушаю.

— Ну и вот. — Он замолчал, а потом выдал вполголоса: — Ты вообще, пап, чего вдруг? Тебя то нет годами, а то сразу про школу. Ты где был, когда я в первый класс шёл?

Этого вопроса я боялся с того самого дня, как Марина попросила с ним поговорить. Отговориться можно было работой или тем, что мать не пускала, только всё это было бы неправдой.

— Не было меня, Никит. — Каждое слово я выдавливал через силу. —