Провал - Роман Воскресенский

— Происхождение, — спросила она.

— Планета, обозначенная в архивах как Эдем, — ответил Архон. — Терраформированная Предтечами. Образец представляет собой продукт вулканической активности, модифицированной технологиями терраформирования.

— Терраформированная, — повторила Марина медленно.

— То есть они меняли геологию целой планеты, не просто климат?

— Верно, — подтвердил Архон.

Она выпрямилась, глядя в сторону источника голоса, словно он обладал какой-то осязаемой формой, и ощутила внутри волну предвкушения… Задача была более грандиозной и куда более значительной, чем всё, чем она занималась прежде.

— Сколько ещё образцов здесь, — спросила она, — и с скольких планет?

— Секция содержит образцы с четырнадцати геологических объектов, — ответил Архон. — Одиннадцать планет, два спутника, один астероидный пояс.

Марина медленно обвела взглядом ряд витрин, уходящих вдоль стены дальше, чем позволял видеть приглушённый свет зала, и почувствовала, как контролируемый восторг, который она держала в узде с момента входа в базу, начинает давить на нее сильнее, чем ей хотелось бы признавать вслух.

Она заставила себя вернуться к методичности — той же, что применяла в поле, когда находка была слишком хороша, чтобы довериться первому впечатлению. Один образец за раз. Один вопрос за раз. Не тонуть в объёме, а раскладывать его на управляемые части.

— Начнём с ближайшего, — сказала она, указывая на второй образец в ряду — светлый, почти прозрачный минерал с включениями, напоминающими застывшие пузырьки газа. — Что это.

Пока Архон отвечал — подробно, точно, без единой попытки упростить ответ до уровня, который счёл бы достаточным для случайного любопытства, — Громов стоял чуть в стороне, у входа в секцию, и молчал.

Марина не сразу заметила, что он не задаёт вопросов. Когда заметила — обернулась, ожидая увидеть на его лице то же выражение настороженного контроля, с которым он смотрел на неё в передней камере шлюза.

Выражение было другим.

Он смотрел на неё так, как смотрят на редкое природное явление — не с подозрением, а с тем спокойным, почти профессиональным интересом, каким она сама смотрела на необычное обнажение породы. Не оценивал угрозу. Оценивал что-то другое, чему она пока не могла подобрать точное слово.

— Что, — спросила она напрямую, не видя смысла делать вид, что не заметила его взгляда.

— Ничего, — сказал Громов, и в его голосе не было той жёсткости, с которой он вёл допрос ранее. — Просто редко видел, чтобы кто-то радовался этим камням так, как вы радуетесь вы.

— Это не просто камни, — сказала она, и в её тоне прозвучало сухое раздражение, она искренне не понимала, что кто-то мог не разделять её восторга. Это доказательство того, что геология — не локальная земная наука. Это физика планетообразования, применимая ко всей известной вселенной. Вы понимаете, сколько учебников придётся переписать, если это когда-нибудь станет достоянием общественности?

— Не станет, — сказал Громов ровно. — По крайней мере не сейчас.

Она замолчала, глядя на него, и что-то в его тоне — не угроза, а простая констатация факта, за которым стояла явно большая картина, чем он был готов раскрыть, — заставило её осторожно отступить от темы, которую сама только что подняла.

— Понимаю, — сказала она вместо продолжения спора. — Секретность. Хорошо. Тогда буду радоваться камням молча.

Уголок его рта дрогнул — не улыбка в полном смысле, но что-то достаточно близкое к ней, чтобы Марина отметила это как первую трещину в стене, которую Громов держал между собой и остальным миром с той минуты, как она увидела его в передней камере.

Они провели в секции минералогии ещё два часа, и за это время Марина задала Архону, по собственным прикидкам, не меньше сотни вопросов — о составе, о происхождении, о методах анализа, доступных базе, о том, как соотносится земная геологическая шкала времени с историей Предтеч. На некоторые вопросы Архон отвечал развёрнуто. На некоторые отвечал коротким «информация ограничена протоколом», и Марина, к собственному удивлению, обнаружила, что не раздражается на отказ так, как раздражалась бы на человека, скрывающего информацию из вредности или недоверия. В отказах Архона была та же логика, что и в аккуратно разложенном снаряжении Громова у входа в шахту, — не каприз, а система, которую она пока не полностью понимала, но уважала за саму её последовательность.

— У вас точные вопросы, — сказал Архон в какой-то момент, когда она спросила про кристаллическую структуру одного из образцов способом, требующим от собеседника не общего описания, а конкретного числового параметра.

— По моим расчетам ваши формулировки демонстрируют профессиональную подготовку выше среднего уровня.

— Это комплимент? — спросила она, не удержавшись от лёгкой усмешки.

— Это просто констатация факта, — ответил Архон, и в его голосе Марина уловила нотку смущения…

Она рассмеялась впервые за все это время, и Громов с удивлением посмотрел на нее.

К вечеру, насколько вообще можно было говорить о вечере в месте, где не было ни окон, ни смены освещения, отражающей внешний цикл суток, Марина почувствовала, что тело требует паузы, которую разум с готовностью бы проигнорировал. Голод пришёл резко, тем внезапным способом, каким приходит после многочасовой концентрации, когда организм наконец получает возможность напомнить о себе.

— У меня есть еда в рюкзаке, — сказала она. — И горелка. Не будет проблемой, если я приготовлю что-нибудь здесь?

— Нет возражений, — ответил Архон, прежде чем Громов успел ответить сам.

— Жилой блок оборудован системами вентиляции, рассчитанными на открытое пламя в контролируемых объёмах.

Громов проводил её в жилой блок — то самое огромное пространство, рассчитанное на пятьсот существ, о котором она уже мельком слышала от Архона, — и Марина, оказавшись среди рядов пустых дверных проёмов, тонущих в полумраке на несколько уровней вверх, ощутила короткий укол того же головокружения, что накрыло её в секции минералогии, только теперь замешанного на чём-то более человеческом: одиночестве места, рассчитанного на присутствие сотен, а не на пустоту, в которой раздавались только их с Громовым шаги.

Она расстелила коврик на полу одной из открытых площадок, некогда, судя по углублениям, служившей чем-то вроде общественного сада. Она достала горелку и джезву, — начала готовить кофе и эти привычные действия принесли спокойствие в ее, теперь уже, необычную и жизнь…

Громов сел неподалёку, не слишком близко, но и не демонстративно поодаль, расстояние человека, ещё не решившего, насколько он готов довериться, но уже переставшего воспринимать собеседницу исключительно как источник риска… Он наблюдал за тем, как она возится с горелкой. Марина краем глаза замечала его взгляд и чувствовала — в нём нет настороженности, лишь спокойное любопытство… Как будто он совсем отвык от таких простых вещей, и теперь заново привыкал: ну вот, можно просто сесть рядом, ни о чём не думать,