Провал - Роман Воскресенский

— Какова вероятность успеха? — спросил Громов.

— Если процедуру будут проводить двое обученных специалистов, но без предварительной практики, вероятность составит сорок один процент, — произнёс Архон. — Втроём показатель возрастает до шестьдесят семи.

Число застыло в пространстве лабораторного отсека, не менее осязаемым, чем голограмма реактора. Громов хранил молчание, пропуская показатель через привычный фильтр: многолетняя практика научила его считать риски холодно, сводя всё к уравнению между стоимостью нерешительности и стоимостью шага вперёд.

— Третий оператор, — произнёс он, не отводя взгляда от Марины, — им будете вы.

— Я не энергетик и не инженер, — ответила она без тени лицемерия, лишь констатируя очевидное. — Моя специализация — геология. Я анализирую горные массивы, а не управляю термоядерными контурами.

— Третья точка управления, — встрял Архон, — контур аварийного теплоотвода не требует инженерных знаний, тут нужно понимание того, как ведёт себя порода вокруг реакторного зала при резком воздействии тепла. Система разработана с учетом естественной теплопроводности. Специалист, который действительно является профессионалом и может оценить структуру в реальном времени, сильно увеличивает шансы на успех, чем просто стандартный протокол, рассчитанный на усредненные параметры.

Марина, опустила голову и оперлась руками на стол. Мысли в ее голове только что перестроили весь смысл собственного присутствия здесь.

— То есть, вы хотите, чтобы я оценивала теплоотвод через геологию породы вокруг реактора, — сказала она. — Пока вы двое синхронно давите на рычаги.

— Именно, — подтвердил Архон.

Она подняла глаза на ту секцию схемы, где контур теплоотвода расходился тонкими линиями, уходящими за пределы реактора, в толщу окружающей породы, — и Громов заметил, как в ней просыпается тот же азарт, что он уже успел увидеть накануне в секции минералогии, только теперь направленный на то, от чего напрямую зависела не только её собственная жизнь.

— Покажи мне карту массива вокруг Блока Б, — сказала она, обращаясь уже прямо к Архону. — Не архитектурную схему реактора, именно породу вокруг него — слои, трещины, водоносные горизонты, если такие есть на этой глубине.

Проекция сместилась, и на её месте развернулась другая структура — срез скального массива, окружающего реакторный зал, с цветовой дифференциацией пластов, которую Громов не мог до конца расшифровать, но которую Марина явно читала как открытую книгу.

Она замолчала на добрую минуту, разглядывая срез, водя пальцем в воздухе вдоль границ пластов, не касаясь проекции физически. Громов наблюдал за ней, не торопя. Ее сосредоточенность, молчаливое обдумывание ситуации внушало ему больше доверия, чем любые слова. За пятнадцать лет он научился отличать настоящую сосредоточенность специалиста от изображаемой уверенности дилетанта, и то, что он видел сейчас, было первым.

— Здесь, — наконец сказала она, указывая на участок в недалеко от границы реактора. Если Архон закладывал усреднённый коэффициент теплопроводности для всего массива, то здесь плотность породы выше расчетной, за счет чего реальная теплопередача будет гораздо быстрее предполагаемой примерно на пятнадцать-двадцать процентов.

— Вы уверены в этой цифре? — спросил Громов.

— Настолько, насколько можно быть уверенным без прямого замера, — ответила она. — Я, скорее, укажу на вероятную ошибку, чем сделаю вид, будто её нет.

Громов кивнул. Честность этого типа он ценил больше, чем самоуверенные гарантии: за пятнадцать лет он понял, что агент, обещающий стопроцентную надёжность, обычно врёт или себе, или собеседнику.

— Архон, — сказал он, — пересчитай вероятность успеха, учитывая поправку Соколовой.

С учетом предложенной поправки вероятность успеха при трех операторах растет до семидесяти четырех процентов, произнес Архон.

Марина не улыбнулась, но Громов увидел, как расправились её плечи — сдержанное удовлетворение человека, чья экспертиза только что была подтверждена не только похвалой, конкретными данными.

— Хорошо, — сказал Громов, оглядывая собравшихся, — один из плоти и крови, другой без физической формы, но оба сейчас одинаково нужны для того, что нам предстоит. — Когда мы начинаем?

— Подготовка контуров займёт шесть часов, — ответил Архон. — После этого реактор будет готов к запуску.

Громов принял цифру без вопросов и повернулся к Марине.

— Вам следует отдохнуть, — сказал он. — Шесть часов достаточно.

— А вам? — спросила она с той прямотой, которая не была для нее редким исключением.

— Мне не нужно столько же, сколько обычному человеку, регенерация дала побочные эффекты, в которых я все еще разбираюсь — сказал он, констатируя факт, который ещё не до конца укладывался у него в голове.

Она задержала на нем взгляд, — без тени подозрения, скорее с любопытством, с каким разглядывала бы минерал редкой породы, — и коротко кивнула, откладывая разговор на потом.

Шесть часов Громов провёл в кресле исследователя, повторяя схему реактора до тех пор, пока последовательность его будущих действий не улеглась в теле так же плотно, как когда-то укладывались в него военные положения, не как знание, а как рефлекс, не требующий сознательного вспоминания.

Марина, насколько он мог судить по докладам Архона, спала около четырёх часов на коврике в жилом блоке, а остаток времени провела за проекцией геологического среза, размечая на полях блокнота собственные пометки — судя по всему, перепроверяя расчёт теплоотвода ещё раз, самостоятельно, без его просьбы.

Когда она появилась у входа за несколько минут до назначенного часа, лицо ее было собранным, без следов сонливости, только синеватая тень под глазами выдавала, что времени на отдых ей слегка не хватило…

Пересчитала еще раз. Поправка держится.

— Если что-то и собьётся, то не в том месте, где была ошибка в расчетах…

— Годится, — сказал Громов, и этой скупой реплики хватило с избытком.

Шесть часов спустя они стояли у двери Блока Б — того самого запертого входа, который Громов увидел в первый день инструктажа, теперь слегка освещённого рабочей зоной, где раньше присутствовала лишь темнота.

— Вероятность успеха на данный момент, — сказал Архон, — шестьдесят семь процентов.

Поправка Соколовой учтена в расчёте, но риск остаётся высокой ввиду отсутствия прецедента ручного запуска для операторов текущего уровня подготовки…

Он мысленно прошёл ещё раз всю последовательность действий у своего рычага: три движения, каждое привязанное к сигналу Архона, каждое требующее точности вплоть до доли секунды. Многие годы он неоднократно выполнял задания с более скромными показателями, но тогда риск касался лишь его жизни и жизней тех, кого он вёл за собой. Сейчас же на кону стоит нечто гораздо важнее — единственное, что может дать человечеству ответы на вопросы, которые пока ещё только формируются, и рядом стоит женщина, известная ему всего два дня, но уже незаменимая в этом деле.

— Я работал и в более сложных условиях, — сказал он, глядя на дверь блока, и в голосе не было фальши, только лишь констатация факта, вынесенная из его профессиональной деятельности: тридцать три процента шанса на катастрофу — не предельное число, с которым