Чужая память - Александр Науменко
Она помолчала.
— Он меня не любит. Женился по воле батюшки. Но он честен. Когда я хворала горячкой на втором году, он сам сидел при мне три ночи, не спавши. Нюрка рассказала после. Говорит, ходил по комнате, как зверь в клетке, и шептал молитвы. Он их худо знает, путает слова, а всё одно шептал.
Голос дрогнул. Олесины пальцы шевельнулись на покрывале, словно искали чью-то руку.
— Расскажите мне об императрице, — произнёс Рогов. — Вы её видели?
— Государыню Екатерину Алексеевну видела дважды. Первый раз на приёме у Нарышкиных. Второй раз в соборе, на Рождество. Стояла в ложе, прямая, в лиловом платье с серебряным шитьём. Лицо круглое, полное, но глаза быстрые, как у ястреба. Обвела взором храм, и у меня ноги ослабли, думала, она прямо на меня глядит. А она, конечно, никого из нас и не видела.
Рогов выключил метроном. Медленно, мягко, несколькими фразами вывел Олесю из транса. Она открыла глаза. Посмотрела на потолок. Потом на меня. Глаза покрасневшие, кожа вокруг носа чуть припухшая, но выражение лица не измученное, а оглушённое, как у человека, которого разбудили посреди очень яркого, очень настоящего сна.
Доктор поднялся, вышел на кухню, вернулся со стаканом воды. Олеся выпила, мелкими глотками, держа стакан обеими руками.
— Как вы себя чувствуете? — поинтересовался он.
— Как будто прожила два дня за час, — провела она ладонями по лицу, стирая что-то невидимое.
Рогов повернулся ко мне.
— Вадим, выйдем на минуту?
Мы стояли на кухне. За окном серел январский Краснодар, мокрые крыши, голые каштаны, маршрутка, застрявшая на перекрёстке. Рогов прислонился к подоконнику, скрестил руки на груди.
— Ваша жена входит в гипнотическое состояние легко, — проговорил он. — Даже слишком легко. Высокая сомнамбулическая восприимчивость, встречается у пяти-семи процентов людей. Под гипнозом произошла полная возрастная регрессия, причём не к её собственным детским воспоминаниям, а к переживаниям, которые она идентифицирует как принадлежащие другому человеку.
— Вы записывали?
— Записывал, — кивнул он в сторону кабинета. — Вадим, я семь лет работаю с клиническим гипнозом. Видел ложные воспоминания, видел криптомнезию, видел фантазии, которые мозг упаковывает в обёртку реальности так аккуратно, что не отличишь. Здесь другое. Количество бытовых деталей, их точность, лексика, синтаксис. Она не играет роль. Она вспоминает.
— Что именно вспоминает?
Рогов потёр переносицу.
— Нужны ещё сеансы. Минимум два. Я хочу понять, куда ведёт эта история. Если она закончится, закончатся и сны. Я в этом почти уверен.
— Почти?
— Я учёный, Вадим. Слово «точно» не входит в мой словарь.
Часть четвёртая. Южные земли.
Второй сеанс назначили через три дня. Олеся эти три дня спала плохо, но иначе, чем раньше. Не кричала, а ворочалась, бормотала невнятное, и один раз я расслышал слово «Кубань», произнесённое с мягким «у», почти «Кубань», на старинный манер.
В четверг мы снова поднялись по лестнице, пахнущей краской и котами. Рогов открыл в той же чёрной водолазке, но выглядел собраннее, сосредоточеннее, и на столе в кабинете я заметил раскрытую книгу, толстую, в коричневом переплёте. Мельком прочёл на корешке: «Короленко. Двухсотлетие Кубанского казачьего войска».
Моя супруга легла. Метроном. Полумрак. Я в кресле, руки на подлокотниках, дыхание ровное. Стараюсь не шуметь.
Погружение заняло меньше трёх минут. Её веки дрогнули, застыли, и лицо разгладилось, проступил тот другой рельеф, который я заметил в прошлый раз.
— Аграфена Дмитриевна, — позвал Рогов.
— Здесь я.
Она отозвалась сразу, без паузы, как будто ждала.
— Что случилось после зимы тысяча семьсот семьдесят третьего?
Молчание. Пальцы сжали край покрывала.
— Весной государыня повелела укреплять южные рубежи. Война с Портой Оттоманской, третий год. Петру Алексеевичу назначили идти в корпус генерала…
Она нахмурилась.
— де Медема. На Кубанскую линию. Нам с ним отправляться, жёнам дозволено при муже, коли он пожелает. Пётр Алексеевич пожелал. Говорит: «Груня, ежели помирать, так вместе, нежели тебя одну здесь бросать».
Рогов не шелохнулся.
— Как вы ехали?
— Долго. Почитай два месяца. Сперва до Москвы, потом на Воронеж, оттуда степями. Дорог нет, колея, разбитая обозами, и пыль, Господи Боже мой, пыль красная, глинистая, забивается в рот, в нос, в каждую складку. Я перестала носить корсет на третий день пути. Пётр Алексеевич рассмеялся, увидев меня в простом платье без фижм, без пудры. Говорит: «Вот ты какая, Груня. А я и не знал».
Она улыбнулась. Олесиными губами, но чужой улыбкой, робкой, застенчивой, какой я у Олеси не видел никогда.
— Степь. Я прежде не видала столько неба. В Петербурге оно низкое, серое, и лежит на крышах, как крышка на горшке. А здесь до самой земли, и земля до неба, и между ними ты, точно муравей на ладони Божьей. Трава по пояс, вся цветёт, жёлтая, белая, лиловая. Жаворонки заливаются так, что уши звенят. И жарко. Я прежде не знала, что бывает такая жара. В Петербурге самое горячее лето, как здесь утро раннее.
— Куда вы прибыли?
— На Кубань. Крепостца. Земляной вал, палисад из кольев, казармы бревенчатые, камышом крытые. Кругом степь, а за рекой, за Кубанью, земля Крымского ханства. Там ногайцы кочуют, и оттуда приходят турки.
Голос Аграфены стал суше, сдержаннее, словно она подбирала слова, чтобы не сказать лишнего. Или чтобы не вспоминать того, что шло следом.
— Пётр Алексеевич сразу переменился. Ожил. Как будто в Петербурге спал, а здесь проснулся. Деятелен стал, командовал ротой, вал укреплял. С солдатами ел из одного котла, щи с солониной, и табак делил, хоть сам почти не курил. Офицеры его уважали, но сторонились, потому что Пётр Алексеевич льстить не умел и учиться не желал.
— Вы жили при крепости?
— В мазанке, при лазарете. Помогала лекарю, Ивану Карловичу. Он из обрусевших немцев, старенький, руки трясутся, но дело знал. Учил меня перевязывать раны, составлять мази из полыни и свиного сала. Я носила солдатам воду, когда они лежали в горячке.