Утешение монстров - Андрей Терехов

— Дочка, время! — крикнула мама с улицы.

— Да знаю я.

Касси с досадой отцепила от коляски брезентовую сумку с лекарствами и затащила на колени. Одни надо было пить до еды, другие во «время», третьи после. Были ещё те, что принимались «за» или «через» определённое время. Запомнить всю последовательность было невозможно в принципе, не говоря о том, что Касси вообще никогда не пила столько таблеток как после аварии-инсульта. Последние недели ей казалось, что она перешла на фармакологическое питание — так много было пилюль, растворов и порошков и так мало обычной еды.

Карнитин вместо бургера.

Солкосерил вместо супа.

На сладкое — «Цераксон» с клубничным вкусом.

Выпив актовегин, Касси сползла с инвалидного кресла на плетеное покрывало, на беспорядок из подушек и плюшевых зайцев.

Вытянулась, закрыла глаза, выдохнула.

Она ждала, ждала, но Сергей и не думал выходить из зала. Телевизор вещал без перерыва, отзвуки советских фильмов проносились через извилистый коридорчик и вплетались Касси в уши. Она успела возненавидеть и «Серёжу», и советский кинопром, подремать, возненавидеть снова.

Касси подумала поехать в залу, несмотря на все возможные вопросы и стыд, но не решилась.

Она подождала ещё, побилась головой в наволочку и снова подумала просто зайти в залу. Подумала ещё, влезла в колесницу и приблизилась к порогу... Сергей был в гавайских трусах, и его волосатая грудь напоминала ковер с длинным ворсом.

Это было выше ее сил.

Она покатила на кухню, открыла пошире окно и попыталась швырнуть картошку из миски в «Хонду». Грязный клубень выпал на пол из слабой руки, тогда Касси попыталась вновь — на этот раз снаряд упал на землю метрах в двух, но докатился до переднего колеса.

— УИУ! УИУ! — завывала сигнализация.

Сергей громко выругался и прямо в трусах побежал на улицу.

Сердце у Касси заикнулось. Она двинулась к зале, где громко щёлкали напольные часы, и оглянулась на входную дверь. Снаружи пикнула и затихла машинная сигнализация, и Касси бросилась в родительскую комнату.

Часам было лет сто или больше — наследство какой-то тетки, которую Касси никогда не видела. Бронзовый маятник отмерял жизни своих владельцев; на полках за стеклянной дверцей хранились семейные реликвии или, как их обычно называла мама, «святые мощи»: черно-белые фотографии прабабушек и прадедушек на толстых паспарту; шкатулочки с хохломой, вазочки из розового хрусталя.

Скрипнула лакированная дверца, и Касси потянулась к желтому фотоальбому — руки казались короткими, такими короткими… не удержала.

— Блин!

Стук томика о паркет ударил по ушам, пустил сердце в галоп. Она кое-как совладала с тремором, подняла альбом с пола — не пальцами, а двумя руками-клещами — и поспешила в свою комнату.

Пульс бил во всем теле, голову распирало. Непослушные, все ещё чужие пальцы шелестели прозрачными страницами-кармашками в поисках последней фотографии. Встречи родителей до свадьбы, регистрация в ЗАГСе… Касси на сопке, Касси на первом звонке, на последнем. В десяти метрах от Шурика. За его спиной. Скосила на него взгляд.

Папы почти нигде не было видно. Он не любил фотографироваться и всякий раз умудрялся вставать так, что лицо находилось под углом или в расфокусе.

Наконец Касси нашла незнакомый снимок годичной или двухгодичной давности: папа и она, зима. У нее были красные волосы, особенно яркие на фоне снега. У папы — кислородный баллон и кислородная маска на шее.

У нее еще не было рогов.

У него — жизни в глазах.

Папа.

ПАПА.

Она перевернула страницу… перестала дышать. Последний снимок сделали уже в больнице: папа лежал на койке, в окно заглядывала березка, увитая зелеными сережками. Он пытался улыбаться, неестественно худой, полысевший, бледный, но его выдавали глаза — красные, будто папа плакал. Касси пережало горло. Неужели, возможно, чтобы папа — и плакал?

На подушке лежала кислородная маска — мама, видимо, сняла ее для снимка. Тонкие руки папы — кожа да кости — сжимали одеяло так сильно, что побелели костяшки на пальцах. На левом плече синела старая татуировка, что-то связанное с военными. Касси помнила ее с детства и не обратила бы внимания сейчас — если бы не чувство дежавю.

Она поднесла фотографию к глазам, вгляделась в размытые вне фокуса очертания. Более всего папина татуировка напоминала глаз, из которого выходили языки пламени. Точь-в-точь как на студенческой карточке, которая осталась у Касси после аварии.

— Обязательно было посреди прохода оставлять? — раздалось над головой.

Касси вздрогнула и выронила фотоальбом. «Сережа» стоял на пороге. В одной руке он держал спортивную сумку, другой — завозил в комнату Касси инвалидную коляску.

Только сейчас она поняла, как именно проделала весь путь.

На своих двоих.

***

Оловянные штольни забросили до рождения Касси. Ходили страшилки, будто обвал накрыл рабочих, а власти так долго скрывали аварию, что спасти никого не успели. Касси всегда спирало дыхание, если она думала об этом, но время в Огневке, казалось, остановилось еще тогда. Недолго продержался и санаторий-профилакторий, который строили для тех же несчастных рабочих. Остовы корпусов теперь сладко гнили в тайге, мумифицируя следы кострищ, оргий и пьянок; и только радоновые ванны ещё влачили существование. Из-за них или ещё почему, но в Огневке был самый высокий процент долгожителей региона, и Касси помнила, как в детстве приезжали журналисты — снимали передачу для федерального канала.

В этот ванный корпус Касси и принялась таскаться каждый день, как на учебу. Все, лишь бы не оставаться с «Серёжей».

Дороги для коляски не было, и мама везла Касси прямо по тайге — вверх-вниз по кочкам с седой травой, по влажным после половодья низинам, по холмам, шатким камням и ручейкам.

Термальными ванными заведовал не то врач, не то бывший сторож Кобылин: щербатый мужчина за пятьдесят, лысый и шепелявый. Касси подозревала, что никакого отношения к санаторию он не имел, и отворачивалась, когда мама пихала ему в руку потную от дороги сотню.

Сам радоновый корпус напоминал убитую в хлам баню. Вода из термального источника круглый год согревала помещение, там было душно, влажно и пахло тухлыми яйцами от сероводорода. Окна забили досками, и ряд старых ванн, что стыдливо прятались за белыми занавесками, освещали голые лампочки, вкрученные в обойму плафонов.

— Шапку-то снять можно, — напоминала каждый раз жена или мать Кобылина, которая отвечала за женское отделение и которую все в