Мёд полыни - Екатерина Сергеевна Кожевникова

– Ишь, интересно стало? Так оставайся, обучу тебя с сынишкой ремеслу. Да и нам с бабкой по хозяйству подмога будет.

– Всю жизнь сына нашего пытался учить, да ему не по нраву с пчелками вошкаться, – вздохнула старушка и опустилась на лавку рядом, придвигая поближе свою тарелку. – Теперь тот оженился, дом содержит, корову завел. Не до нас ему, жизнью своей живет, хоть и рядышком совсем. А Деяну только за счастье ремесло кому-то передать, раз сын бортничать не захотел. Оставайся, милок. Аль ты куда-то путь-дорогу держишь?

У Яруна сердце защемило. После скитаний по лесу он понимал, что с дитем на руках так долго не прожить, но в родную деревню тоже не вернуться. Идти некуда – впереди никто не ждет, а здесь добрые люди предлагают кров, пищу и работу. Да и ребенку расти в доме явно лучше, чем в скитаниях. Только была одна загвоздка.

– Не смогу остаться. Я вам благодарен, но добротой пользоваться не стану, чтобы беду ненароком не привлечь, – Ярун угрюмо потупился и понизил голос. – Дух злой покоя не дает.

Старик со старухой переглянулись с подозрением.

– Что за дух-то?

Но Ярун только головой мотнул, не желая их пугать рассказами.

– Ежели чего, мы умеем нечисть отгонять и тебя обучить сможем. А коли подберется Кикимора какая – так мы ее скрутим в бараний рог… – задиристо махнул ложкой над головой дед, за что тут же получил от жены хлопок по руке.

– Боюсь, не всякую Кикимору легко скрутить можно, – улыбнулся Ярун, наблюдая за ними, одной рукой покачивая корзину с ребенком.

– Ну, ты оставайся, поживи, а уж там поглядим.

– Будь по-вашему, – после недолгих раздумий ответил гость. – Поглядим.

* * *

Доброслава молча обеспокоенно наблюдала за ребенком через маленькое окно: Стожар сидел в траве и, сгребая крошечными пальцами песок и камешки, кидался в двух куриц с цыплятами. Птицы встревоженно отпрыгивали, прекращая искать червей, цыплята испуганно пищали и бегали по двору, а ребенок заливисто смеялся.

– Беспокоит меня дите. Что-то не то с ним, – покачала головой старушка.

Деян весь день переливал мед из сот в дубовую кадушку, поэтому остался дома. Заглянув жене за плечо, он ворчливо проскрипел:

– Мнительная ты стала совсем, ужо в дите неразумном разбойника углядела. Ну, кидается песком…

– Метит в курей и хохочет, будто со страха их веселится.

– Ой, будет тебе! Экий малой в детстве котов по двору не гонял?

– То правда, да не вся.

Тем временем из-за дома вышел Ярун, отмывавший от липкого меда посуду, посмотрел на сына, осторожно поймал его за руку, присел рядом и начал что-то втолковывать.

– Видишь? – махнул рукой Деян. – У дитя отец есть, он за ним следит, опекает, постоянно учит. И работник из него хороший, столько по дому делает, с пчелами помогает. Скоро с собой в лес Яруна возьму, покажу, как с бортиями[2] обращаться. Так чего ты ворчишь? Чем он не по нраву пришелся?

– Нет, сам Ярун молодец, и нам подмога хорошая. Токмо сынишка у него хоть и мал, да чудной. Бывает, сидит-сидит, и вдруг на стену али за спину мне как уставится, глазенки круглые, страшные, разноцветные. И что-то бормочет непонятное, руками машет, будто видит кого-то. Обернешься – там пустота. Как со стеной разговаривает.

– Мало ли, играется, байкой сам себя занимает, – засмеялся хозяин дома.

– Да какая ж то игра, Деян? Говорю тебе, чудной он. Будто Домового видит али еще кого…

– Вот, бабка, глупостей напридумаешь и сама себя ими пугаешь! На ребенка напраслину возводить, никакого стыда у тебя нет! При парне не вздумай брякнуть…

Приоткрытая дверь скрипнула, хозяева обернулись. На пороге нерешительно топтался Ярун с сыном на руках, не желая вмешиваться и прерывать спор. Встретившись взглядом с Доброславой, он нахмурился, отвернулся и прошмыгнул вглубь избушки к печке.

Дождавшись, пока Ярун накормит сына, хозяин дома осторожно подошел к гостю:

– Парень, ты, ежели чего, на бабку мою не серчай. Она пугливая, ей разбойники и нечисть везде мерещатся, – махнул рукой Деян. – Не со зла глупости болтает…

– Она не просто болтает, я тоже замечаю все, о чем Доброслава толкует, – жестко и холодно оборвал его Ярун. – Вижу, но не знаю, что делать.

* * *

– Прочь уйди от меня, поганая нечисть! – обезумев от страха, не чувствуя боли, Чернава цеплялась за мокрую окровавленную землю остатками пальцев, отползая к корням деревьев.

За ее попытками с иронией во взгляде наблюдала призрачная женщина: черты лица резкие, словно из камня высеченные, на щеках – гнилые провалы, сквозь которые зубы острые проглядывают, глаза – черные омуты, волосы – серая пакля с проседью, распущенными космами до земли болтаются, а вместо одежды – древний полуистлевший мешок как на скелете висит. В белых костлявых пальцах женщина лениво перебирала концы двух веревок, которые тянулись к двум душам, что ни на людей, ни на зверей похожи не были – при виде хозяйки они испуганно прижались друг к другу и затихли. Ведьма-многодушница не обращала внимания на пленных существ. Она склонила набок голову и противно захихикала, подбираясь к испуганной Чернаве.

– Я-то уж давно нежить. А ты кто теперь, Яра?

Услышав свое старое имя, девушка замерла и уставилась прямо в лицо женщины.

– Я больше не Яра. Теперь осталась только Чернава, – тихо пробурчала она, подбирая с земли оторванную призраками руку и приставляя на место.

– Что ты там бормочешь? – улыбнулась ведьма-многодушница, обнажая острые зубы. В ее черных глазах вдруг мелькнули красные искорки.

– Чернава я! Не человек, а нежить, навья тварь, – сорвалась и хрипло закричала девушка. – А все твоими погаными стараниями…

– Моими стараниями? – внезапно пришла в ярость ведьма, подскочила и вскинула руку с грязными когтями в сторону девушки. Балахон ее затрепетал, взметнулся, в воздухе разлился нестерпимый запах гнили и разложения.

Неведомая сила подбросила Чернаву вверх и с размаху ударила о ближайший ствол. Гнилое дерево заскрипело, покачнулось, от корней вверх пошла трещина, и на Чернаву обрушилась толстая ветвь. Свернувшись клубком, девушка испуганно заскулила, прикрывая голову остатками рук. Ведьма-многодушница взмахнула второй рукой – и ветвь с хрустом отлетела на другой конец поляны. Резким шагом она приблизилась к Чернаве, схватила за волосы, заставила сесть и посмотреть себе в глаза.

– Пока проваливалась в Навь и по Калинову мосту сюда катилась, хозяин мира мертвых тебе наказания за проступки придумывал. За что кинжалами и иглами тебя изранило, Чернава?

– За обиды, – всхлипнула девушка. – За то, что