Мёд полыни - Екатерина Сергеевна Кожевникова

– А как же любовь? – расстроилась Чернава.

– Любовь? Поганое бестолковое чувство, знать о нем ничего не желаю. Мне хотелось власти, богатства, чтобы не нуждаться и не считать каждую краюшку хлеба, как в детстве. Пусть боялись даже близко подходить, зато в спину не плевали, как моей матери. Добренькой знахаркой я становиться не собиралась: днем порядочной женой прикидывалась, а ночью – ворожила, отбирая у соседей все. Богатство, здоровье, урожай, семейное счастье – я их лишала всего, что мне по нраву было и хотелось себе присвоить. В нашем доме все в достатке было, а муж оставался слепым глупцом, не замечал странностей, потому что любил меня до безумия. Особенно он обрадовался, когда ты родилась, хоть и мечтал больше о сыне. Зато у моих ног могли оказаться весь мир и власть над людскими душами. Казалось, что никто меня не остановит, захочу – да и княгиней сделаюсь. Но эти дурни деревенские сговорились и поймали меня на капище за обрядом и забили камнями насмерть. Ничего, я напоследок двоих с собой в Навь утянула. Видела бы ты их перекошенные лица с выпученными глазами, когда двое людишек вдруг зверями лысыми обратились да провалились с воем под землю. До сих пор, небось, вспоминают… – мерзко захохотала Стужа.

Существа испуганно прижались друг к другу и заскулили. Чернава смотрела на них со смесью жалости и отвращения, незаметно отодвигаясь подальше.

– Что, дочь, не по нраву слуги мои? Уж какие есть. Хотела больше знать про меня – теперь знаешь.

– Я все детство верила, что люди лгут, а моя мать – не злобная ведьма. А я – тем более… Отец тебя взаправду любил, раз от меня всю жизнь истину скрывал и говорил, что злые языки попусту болтают, – голос Чернавы дрогнул и зазвучал высоко, пронзительно, слезливо.

– И что теперь, правда глаза колет? От твоих слез толку нет, в Нави и без того сыро. Лучше уж меня внимательно слушай, ежели хочешь выбраться отсюда.

– А есть способ? – перебирая в пальцах рваную ткань рукава, Чернава до боли закусила губу и подняла глаза на мать.

– Да так, поверье есть одно народное, – Стужа наклонилась вперед и заговорила тихо, с легким трепетом в скрипучем голосе. – Гласит оно, что ежели у ведьмы родится ведьма, а у той – снова ведьма, то последняя в мир приведет колдуна сильнейшего. У всех живых людей темная часть души обитает в Нави, а у черных ворожеев она с ними с самого рождения, потому такие колдовством живут и дышат и Навь и нежить всякую видеть могут. По грани жизни и смерти они с рождения ходят, словно в царстве Яги вечно живут. Коли этакий колдун в полную силу войдет, то он тебе хоть реки вспять повернуть сможет, хоть кровью их оборотить. По его воле мертвые из могил восстать могут и живыми править. Людям он принесет лишь страдания, но нам – мертвым – такой колдун путь в мир живых легко откроет. Ажно[6] отправляемся мы к самой границе Нави, где я буду учить тебя всему: как смертным во снах являться, как нечисть своей воле подчинять, как врагов с ума сводить. А когда настанет время – обратимся за помощью к хозяину здешних земель, чтобы он помог к колдуну подобраться…

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Пойдем, куда скажешь, сделаю, что захочешь. Мне терять нечего, хуже уже не сделается. Только где ты колдуна такого сыщешь и нас из мира мертвых вытащить заставишь?

– Не догадалась? – удивилась Стужа. – Время уже настало, осталось дождаться, когда чародей силу наберет. Видимо, плохо ты меня слушала, раз не поняла, кто он.

– И кто же?

– Твой сын.

* * *

Дерево опасно скрипело, веревка резала руки, а крошечные самодельные ступени-выемки в стволе казались скользкими и неустойчивыми. Весь обмотанный грубой тканью до самых глаз Ярун цеплялся за край дупла, пытаясь удержать в руках нож и глиняную плошку, из которой еще вился легкий пахучий дымок. По стволу стучала болтающаяся на веревке деревянная крышка, вырезанная из куска дерева и обычно скрывающая пчелиное жилище от посторонних глаз. Пчелы сонно и недовольно жужжали, выбираясь из своего жилища и прячась от дыма.

– Ай! – Одна, самая упрямая, все же ужалила палец через варежку. Бесценные, вырезаемые с таким долгим трудом соты выскользнули из липких рук и упали в траву.

– Ты сам тоже крепче держись за веревку и спускайся! – старик Деян двигался не по годам проворно, отыскивая у корней разлетевшиеся на куски соты и перекладывая их в котомку.

– Испортил только мед, – гремя ножом и глиняной плошкой, с ворчанием слез с дерева Ярун.

– С кем не бывает? Пошли отсюда быстрее, покаместь пчелки не проснулись. А мед в отдельной кадке перегоним, сделаем из него хмельной с травами. Нам токмо на руку, что соты в траву рухнули, – Деян отдал Яруну котомку с добычей.

– Ученик из меня – никудышный, то нож теряется, то соты падают. Пчел находить не научился, из лозы защиту для лица плести – тоже, – сетовал Ярун, разматывая ткань на голове и удаляясь быстрым шагом от дерева.

– А дупло-то крышкой закрыл?

– И крышку тоже забыл, – развернулся на ходу Ярун, раздраженно кидая свою ношу на землю.

– Ишь, развоевался. А ты как хотел? Чтобы пчелы тебе сами мед домой носили и по крынкам разливали? Бортничество – ремесло трудоемкое, пуд соли съесть приходится, пока его изучишь. Так что ленивым да строптивым оно не поддается. Это тебе не коровам хвосты крутить! Наберись терпения – все со временем придет. Завтра в лес без меня пойдешь, поглядим, что успел усвоить.

Ярун с сыном уже три месяца жили у добрых стариков: пока маленький Стожар оставался под присмотром хозяюшки Доброславы, Деян обучал помощника добывать мед.

Днем они проверяли лесные «владения»: обходили деревья с деревянными метками, в которых на высоте в несколько аршин виднелись выдолбленные в стволах крышки, закрывающие пчелиные домики. Иногда они находили дупла с дикими пчелами и добывали немного меда оттуда, а часть всегда оставляли насекомым на еду.

Лес шумел, радуя буйством зелени и яркостью летних ягод, среди листвы все чаще попадались первые ярко-желтые листья – стоял месяц зарев[7]. Сбор меда подходил к концу, и бортники проверяли, во всех ли пчелиных домиках хватает пропитания, чтобы пережить долгую осень, холодную зиму и дождливую весну.

Так за разговорами и заботами пролетали дни, а вечером семья собиралась в маленьком доме.

– Ну что, удачно сходили? – бабушка