Московский сыщик. 1903. Книга 3. - Максим Шаравин

Рябинин улыбнулся, пытаясь спрятать за этой улыбкой усталость:

— Кровь городового не подошла. Так что теперь мы с вами, Василий Игнатьевич, можно сказать кровные братья.

Василий попытался улыбнуться, но губы слушались плохо.

— Спасибо, Аристарх Платонович. За всё. — Голова снова закружилась, Белозёров закрыл глаза и стал проваливаться в темноту.

— Отдыхай, Василий. Набирайся сил. Мы будем приходить, — произнёс Рябинин.

Но на этот раз темнота была тёплой и спокойной. И в ней больше не было чужих голосов. Не было мыслей.

Время в больнице тянулось очень медленно. В первые дни Василий в основном спал и пил куриный бульон, который медсестра по указанию Давида Моисеевича вливала в него чуть ли не силой. Рана затягивалась слишком медленно. Стоило глубоко вдохнуть или неаккуратно повернуться — в груди вспыхивал огонь.

Но постепенно молодой организм брал своё. Рана заживала. Дышать с каждым днём становилось легче. Через неделю, когда медсестра вышла из палаты, Василий с трудом спустил ноги и сел на кровати.

— Да что ж вы такое делаете? — вскрикнула девушка, когда, вернувшись в палату, застала Белозёрова сидящим. — Быстро ложитесь, иначе Давид Моисеевич ругаться будет!

Ещё через три дня Василий под присмотром пришедшего в гости Воронова сделал первые шаги по палате.

— Василий Игнатьевич, хватит, — сказал Воронов, придерживая Белозёрова под руку.

— Спасибо, Иван Макарович, — произнёс Василий, опускаясь на кровать. — Скоро будет намного лучше.

Давид Моисеевич, пользуясь моментом, превратил палату в настоящий кабинет для допросов. Когда у него появлялось свободное время, он расспрашивал Василия про кровь: про то, как определять группы, как ставить пробу с сывороткой и что за скрытый белок — резус-фактор, из-за которого повторное переливание может стать смертельным. Василий объяснял, но избегал любых вопросов о том, откуда ему известны эти вещи. Каждый раз доктор выходил из палаты ошарашенный.

— Если бы я не видел этого своими глазами… — бормотал врач, делая пометки в пухлой тетради. — А потом не сделал это своими руками, я бы никогда не поверил. Но такое переливание сработало со стопроцентной вероятностью. Вы живы. А ведь вас не было, Василий Игнатьевич. Вы умерли в той пролётке. Когда вас привёз Аристарх Платонович, у вас не было пульса и вы не дышали. Я точно могу сказать: вы были мертвы.

Василий молчал, вспоминая голос архивариуса в темноте. «Рано тебе на конечную, Василий». Это не было бредом. Белозёров точно это знал. Сидор Маркович каким-то немыслимым образом был там, вместе с ним. И возможно, именно он не дал ему умереть.

Через две недели к Белозёрову пришли неожиданные гости. Дверь открылась, когда Василий сидел на кровати.

— Доброе утро, Василий Игнатьевич, — произнёс Менахем Лейбович, первым входя в палату. Следом вошёл Арон Абрамович. За ними, неся в руках чехлы для одежды и коробки, зашли Моня и Лёва.

— Доброе утро, — удивившись такому визиту, произнёс Василий.

— Аристарх Платонович нам всё рассказал, — начал говорить Арон Абрамович. — И мы с братом решили сделать вам подарок, так сказать, на новый день рождения.

— Лёва, Моня, — скомандовал Менахем Лейбович. — Начинайте. Сначала костюм, потом ботинки, пальто, шляпа, перчатки и трость.

Лёва с Моней сразу засуетились. Арон Абрамович и Менахем Лейбович стали помогать Василию одеваться.

— Ну как? — портной обошёл Белозёрова, оглядывая со всех сторон.

— Всё отлично, как и в прошлый раз, — улыбнулся Василий.

— Это было просто. Я всё сделал точно так же, даже выбрал такие же цвета и ткань, — ответил Менахем Лейбович. — Лёва, Моня, помогите Василию Игнатьевичу раздеться и всё аккуратно повесьте на вешалку.

— Спасибо, Менахем Лейбович, Арон Абрамович. Это как нельзя вовремя. Моя-то одежда полностью уничтожена, — произнёс Белозёров.

— Знаем, Василий. Всё знаем. Давид Моисеевич тоже участвовал в финансировании этого подарка, — улыбнулся Арон Абрамович. — Сказал, что он вам тоже должен за ценные уроки.

Василий улыбнулся.

В конце третьей недели Белозёрову окончательно осточертел больничный запах. Он дождался, когда к нему с утра зайдёт Давид Моисеевич, и, встав с кровати, начал одеваться:

— Я ухожу. Рана зажила. Чувствую я себя прекрасно.

— Но, Василий Игнатьевич, как же так, — растерялся врач. — Я должен так много ещё у вас спросить, а вам бы не мешало ещё недельку побыть здесь.

Белозёров застегнул пальто, надел шляпу, перчатки и, взяв в руки трость, посмотрел на Давида Моисеевича:

— Я и так рассказал вам слишком много. А что касается моего здоровья, то у меня всё хорошо. Долечусь дома. Да и работать надо.

Давид Моисеевич вздохнул, потом встал и протянул руку:

— Василий Игнатьевич, заходите, когда будет возможность. Я начал ставить опыты, используя всю информацию, которую вы мне рассказали. Я даже заказал микроскоп и центрифугу.

— Хорошо, будет время — буду заходить, — согласился Василий. Пожав руку врача, он вышел из палаты.

Утро было холодным и ветреным. На улице прошёл дождь, и на мостовой кое-где стояли небольшие лужи. Василий плотнее запахнул пальто и поднял воротник. В груди ещё тянуло, но Белозёров уверенно двинулся в сторону окружного суда, решив прогуляться впервые за три недели. Не спеша шагая по тротуару, опираясь на трость лишь для вида, Василий наслаждался новой жизнью.

Здание окружного суда встретило его привычным гулом, стуком каблуков по лестницам и запахом сургуча. Белозёров глубоко вдохнул, стоя в вестибюле, и направился в архив.

Спустившись на цокольный этаж, он толкнул тяжёлую дверь. Заперто. Василий несколько раз постучался. Не дождавшись ответа, он отправился в кабинет судебного следователя Рябинина.

Рябинин сидел за столом, зарывшись в бумаги. Увидев Василия, он отложил перьевую ручку и широко улыбнулся.

— Василий Игнатьевич! Живой, худой, бледный, но на ногах! — Аристарх Платонович вышел из-за стола и крепко пожал Василию руку. — А мы с Вороновым и Румянцевым собирались к тебе сегодня после обеда. А ты сам явился.

— Мне уже настолько осточертел больничный запах, что я решил уйти, — усмехнулся Василий, присаживаясь на стул. — Решил сначала к вам зайти, узнать, как дела. Потом поеду в сыскное отделение. Пусть Воронов привлекает к работе.

— Можешь не ездить. Он сам приедет сюда. Тем более, что Иван Макарович прикрепил тебя