Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
Я не настаивал. Сам когда-то приехал в полк с таким запасом недоговорённого, что им можно было снабдить всю роту. Для начала достаточно, если Семён не потеряет дорожные вещи и скажет, когда у него что-нибудь заболит. Судя по Климову, второе требование здесь стоило объявлять отдельно. Прошло всего полдня, а мы уже чинили сани и убеждали человека, что собственная нога ему всё-таки нужна. Я подумал о числе дней впереди и решил пока его не считать.
Первую неделю ехали с переменным успехом. На одной станции лошади находились сразу, и служитель даже понимал нашу бумагу с первого прочтения. На другой бумагу изучали все, кому не лень, но лошадей от этого не прибавлялось, и нам оставалось ждать — на лавке, у ворот или возле канцелярии, пока нужный человек наконец не обратит на нас внимание. Зимний тракт пока держал. На открытых местах ветер сметал рыхлый снег до твёрдой корки, полозья шли легко. Между елями снег лежал глубже; там приходилось слезать, когда лошадь уставала тащить груз на подъём. С ветвей сыпалась колючая пыль, забивалась за ворот. К вечеру рукавицы дубели, и развязать дорожный узел становилось отдельной работой.
Ночлег порой удавалось узнать по запаху ещё из сеней: кислый хлеб, овчина, мокрые портянки и дым. Я выбирал Рудневу место поближе к печи. Он ложился, через полчаса вздыхал, ворочался и сообщал, что здесь можно свариться. Переносили подстилку дальше — начинало дуть. Подтыкал ему шинель, приносил нагретый кирпич, просил Семёна не греметь котелком. Всё равно что-нибудь оказывалось не так.
Однажды я поймал себя на злой мысли, что Руднев ведёт себя как старый дед: кряхтит, жалуется и сам не знает, чего ему надо. Тут же пришлось признать, что старым он и был. В прежней жизни я бы над этим определением возмутился: человеку всего за пятьдесят. Но здесь были многие годы службы, холодный пол вместо постели и дорога, которой не видно конца. Утром Алексей Матвеевич сперва ставил ноги на пол и сидел неподвижно. Потом опирался ладонью на лавку, вставал, дожидался, пока спина позволит распрямиться. Я всё это видел. Просто очень не хотел складывать вместе. К счастью, вслух я этого ни разу не сказал, хотя по моему лицу он наверняка успел многое прочитать.
Я перестал спрашивать, удобно ли ему. Подкладывал под бок свёрнутую попону, прежде чем он успевал лечь, оставлял кружку там, где можно дотянуться, не поднимаясь. Иногда помогало. Иногда он всё равно полночи не спал, и я лежал рядом, слушал его осторожные движения и не знал, что ещё сделать. Чем сильнее я старался помочь, тем яснее чувствовал собственную бесполезность; раздражение росло, главным образом на себя, но почему-то доставалось ближайшему узлу, который никак не желал развязываться.
За одним из уездных городов дорога свернула между перелесками: слева тянулось открытое поле, а справа под снегом скрывалась придорожная канава. Передние подводы спустились в ложбину благополучно. Последняя, с нашим лекарским сундуком, взяла чуть в сторону. Я услышал треск и обернулся. Под лошадью провалилась корка, передние ноги ушли в снег. Она дёрнулась, оглобля стукнулась о ствол, и сани легли набок. Семёна выбросило вперёд; сундук скользнул за ним и тяжело ухнул в сугроб. Пока я добежал, Кочетов уже вскочил и тянул оглоблю на себя. Лошадь билась, хрипела, пыталась встать. Возница держался за висок. Кровь стекала ему между пальцев.
— Семён, назад!
— Мы сейчас поднимем…
— Отойди от ног. К лекарю иди.
Я перехватил повод у самых удил и постарался удержать лошадиную голову. Мокрая морда толкалась мне в плечо, пахло потом и горячим дыханием. Зверь испугался так, что не различал ни голоса, ни рук. Стоило ослабить повод, как он снова рвался вверх, затягивая под себя ремень. С другой стороны подполз Климов с ножом.
— Где резать? — спросил он возницу.
— Она не моя. Хозяйская…
— Потому и спрашиваю. Покажи, где меньше испортим.
Тот опустился рядом и ткнул окровавленным пальцем. Павел завёл лезвие под кожу. Лошадь опять рванулась; я упёрся сапогом в оглоблю, почувствовал, как потянуло плечо, и тут же подался вперёд. Силы удержать её у меня хватало. Только лошадиная челюсть от этого крепче не становилась. Ремень лопнул. Освобождённая лошадь забарахталась, мы отступили, дали ей выбраться на утоптанное. Климов едва успел отдёрнуть больную ногу. Руднев, прижимавший тряпицу к виску возницы, выругался так, что тот перестал стонать.
— Павел! Я для чего тебе колено перевязываю?
— Так ведь не задела.
— Это ты ей потом спасибо скажешь. Сядь!
Сундук вытаскивали вдвоём с Семёном. Я мог бы справиться один, но не хотел выяснять, выдержат ли примерзшие ручки. Обвязали его верёвкой, раскачали, вытащили на край дороги. На крышке появилась трещина. Внутри тихо звякнуло стекло, и возница побледнел ещё сильнее.
— Я ведь господина… — Он назвал владельца подводы, запнулся, торопливо добавил чин. — Он спросит. И за сбрую спросит. Вы уж скажите, как случилось. Чтобы не на меня одного.
От перечисления имени, чина и человека, которому предстояло со всем разбираться, на меня вдруг пахнуло девяностыми. Двадцатого века, разумеется. Ещё не разобрались, кто куда ехал, а уже необходимо выяснить, кто за кем стоит и чья «крыша» будет рассматривать претензии. Только этот парень не запугивал меня знакомствами. Он сам боялся хозяина и пробовал заранее объяснить, кому принадлежит вместе с лошадью. ОСАГО здесь, понятно, не предусматривалось. Виноватых определяли без моего участия, а разбитое стекло и разрезанный ремень всё равно кому-нибудь предстояло оплачивать.
— За склянки сколько? — спросил возница у Руднева.
— Ещё не знаю. Сперва до жилья доберёмся.
Я хотел сказать, что с парня и без того хватит. Климов, стоявший рядом, тихо тронул меня за локоть.
— За лекаря скажешь, за хозяина не обещай. Тот за ремень вычтет. Или за оглоблю. Что захочет, то и припомнит.
Я посмотрел на разрезанную сбрую и придержал язык. Тимофею понравилось бы. Мне — не особенно. До следующего двора добрались уже в сумерках. Климов правил повреждённой подводой; возница шёл рядом, время от времени проводя ладонью по лошадиному боку. Я сидел возле Руднева. Его начало