(не) Просто безбашенный - Максим Арх
«Но тем не менее, если я действительно провалился в прошлое, нахожусь на войне, и вместе с ранеными красноармейцами мы там, где вокруг немцы, то политрук прав — нужно отсюда как можно быстрее сваливать. И подальше!»
Понимая, что слишком увлёкся лирикой, оставив обращение командира без внимания, я быстро произнёс:
— Служу Советскому Союзу!
Седой кивнул и попросил, обращаясь к стоящему рядом бойцу:
— Гринькович, перевяжи меня ещё потуже! — А потом обратился к другому: — Ковалёв, что с рукой? — И к третьему: — Тяпушкин, ты чего там копаешься? Не задерживайся! И уходим!
— Опять в лес? — начал перевязывать Гринькович, поглядывая на стену сосен. — Так там же немцы были! Они же нас оттуда гнали!
— А на берегу нас схватят ещё быстрее, — сухо сказал Сидоренко. — Открытое место. Как на ладони.
— Хватит болтать! — оборвал их политрук. — Уходим лесом, вниз по реке и подальше от дороги. — А потом чуть тише, то ли прося, то ли приказывая: — Понесите меня немного, сынки. Я сейчас маленько приду в себя. И уж потом сам… — И обратился ко мне: — Ванька и ты Пётр, соберите у немчуры оружие, патроны и документы захватите.
Больше никто не спорил.
Работать пришлось на бегу. Я сдёргивал с убитых ремни с подсумками и швырял их на плащ-палатку, которую Сидоренко волок за собой.
«Патроны и ещё раз патроны, а уже потом всё остальное», — крутился в голове один из законов войны.
Тяпушкин стаскивал сапоги с очередного убитого, причём делал это с такой скоростью, словно их у него отбирали.
— Ты бы ещё примерил! — безразлично сказал я, забирая у лежавшего немца трофеи: пистолет и нож.
— На ходу примерю, — отмахнулся боец, но остановился, повертел сапог в руках и хмыкнул: — Хорошие. Мои-то ботинки совсем развалились.
Женщина, наконец, встала: Ковалёв сумел поднять её за локоть. Она подобрала с песка свою сумку, запахнула порванный ворот и, всхлипывая, пошла к деревьям.
Осмотрел берег и заметил, что у куста валяется немецкий ранец, из которого высыпались тетрадные листы и документы. Судя по всему, солдаты противника, обыскав пленных, свалили их вперемешку с письмами, и ветер уже начал перебирать бумаги.
Я подошёл и стал искать свой комсомольский билет, просматривая книжечки одна за другой, пока не остановился на той, у которой уголок был загнут и которая была моей.
С крошечной размытой фотографии на меня смотрел худой парень с растерянными глазами — Безбашев Иван Алексеевич. Бронницы, Московская область.
Я вглядывался в изображение, пытаясь разглядеть черты. Лицо на снимке хоть и казалось почти знакомым, но было точно не моим…
— Чего застыл? Собой не налюбуешься? — Тяпушкин слегка толкнул меня в плечо.
— Себя не узнал, — признался я, суя комсомольский билет в нагрудный карман, и, не давая визави времени задуматься, прибавил: — Меня немец по лицу знатно приложил. Всё из головы вылетело.
— Ого! Оно и видно, — бросил он, уже роясь в подсумке. — Я думал, ты от того удара не встанешь. А ты встал.
Тяпушкин закрыл ранец и произнёс:
— Документы заберём и потом разберёмся. И тебя лечить потом будем! А сейчас быстрее надо! Давай ты вот этого обыскивай, — он показал на тело, лежащее справа, — а я вон того!
Мы без капли угрызений обшаривали немцев. Ремни, фляги, шинельные скатки, ножи в ножнах — нам всё было нужно. У одного на боку висела брезентовая сумка с красным крестом. Я её снял и, не открывая, передал Гриньковичу:
— Ковалёву руку нормально перевяжите, пожалуйста! А то у него всё ещё кровит.
Тот кивнул, порылся в ней, вытащил плоский стеклянный флакон, понюхал и, скривившись, пошёл к раненому.
Фотограф лежал у самой воды, очки съехали ему на лоб. Аппарат я снял с него вместе с ремешком и сунул в мешок Тяпушкину.
— На кой он тебе? — удивился тот.
— Там плёнка. На ней всё, что они тут с нами делали. Тоже документ. Будет возможность, нашим передадим, для контрпропаганды.
Боец пожал плечами, но спорить не стал.
Я воспользовался тем, что никого поблизости больше нет, подался к нему, и тихо, чтобы никто не услышал, спросил:
— Слушай, не подскажешь, какое сегодня число?
Тот удивлённо на меня посмотрел:
— Двадцать четвёртое. Ты чего, Ванька? Тебе и вправду совсем, что ль, голову отшибло?
— Вероятно, — кивнул я и задал ещё один вопрос: — А год? Сорок первый?
— А какой же ещё⁈ — В его глазах мелькнул испуг. — Может, тебе Машке показаться? Да и Таранову надо сказать.
— Машка, это медсестра. А Таранов, это кто? Политрук?
— Ну да — Андрей Николаевич… И вправду забыл⁈
Я не стал реагировать на повторный вопрос. Сейчас у меня в голове крутились совсем другие мысли.
Двадцать четвёртое июня сорок первого. Война идёт третий день. Красная армия откатывается на восток. Немцы наступают по всем фронтам. Идёт настоящая мясорубка. И посреди этой мясорубки оказался я.
Накативший шок от повторного осознания того, что я и так уже понимал и даже где-то в душе принял, продолжался несколько секунд: Тяпушкин уже орал, что пора — пора, чёрт побери.
А потом его тон и смысл сказанных фраз сменился:
— Смотри! Смотри! Там кто-то есть!
Его окрики вернули меня к делу.
Из кустов метрах в тридцати донёсся шорох. Руки с МП-40 сами, на автомате поднялись. Но уже через мгновение я оружие опустил.
Из зарослей, шатаясь и хватаясь за ветки, вышел красноармеец в пилотке набекрень, без винтовки и с кровавой полосой на щеке. Молодой, лет двадцати. Он остановился и улыбнулся нам широкой и глупой улыбкой, а в это время из уха у него тянулась тонкая струйка крови.
— Живые… — сказал он слегка громко и, судя по этому, собственного голоса не слышал. — Я тут в кустах… Контузило… Все побежали, а я…
— Свой! — заметив его, прохрипел Таранов. — Ты с нами, боец! Понял?
— Ась? — Парень приложил ладонь к уху и заулыбался ещё шире. — Не слышу ничего!
Времени объяснять не осталось. Ковалёв махнул ему здоровой рукой, показывая на лес, и парень закивал, но пошёл не туда, а вдоль берега, к опушке, туда, где среди сосен уходила в лес накатанная колея. Я хотел окликнуть его, но тут услышал то, чего боялся с самого начала: дребезжащий рёв моторов, накатывавшийся из-за поворота просёлка. Совсем близко.
— Немцы! — заорал Тяпушкин.
— На землю! — крикнул я. — Все на землю!
Красноармейцы попадали кто где