(не) Просто безбашенный - Максим Арх
Из-за поворота, вдоль самой воды, вылетели два мотоцикла с колясками. В коляске головного сидел унтер с ПП, на втором в коляске стоял пулемёт. У водителей за плечами висели винтовки, а третий, сидевший позади водителя, держал оружие в руках.
Ложиться было нельзя. Стоило пулемёту развернуться, и нас разнесло бы на месте: берег открытый, укрыться негде, до опушки не добежать. Оставалось одно: подойти так близко, чтобы ствол не успел повернуться следом.
Я побежал вперёд, по диагонали, наперерез. Песок под ногами проседал, сапоги вязли, и я бежал, как бегают во сне, когда ноги не слушаются. Рёв мотора накатывал навстречу, и сквозь него я слышал только собственное дыхание.
— Ванька! Стой! — закричал Тяпушкин где-то сзади.
Ему вторил хрип политрука:
— Куда ты, Безбашев⁈ А ну назад!
Я не остановился. Останавливаться было нельзя, да и поздно…
Чёрная точка ствола росла с каждым шагом. Водитель заметил меня, когда между нами осталось метров пятнадцать, и нажал на тормоз. Мотоцикл занесло боком, из-под колёс брызнул мокрый песок. Унтер в коляске дал короткую очередь из пистолет-пулемёта, которая с треском прошла у меня над головой. Вторую он дать не успел: коляску мотало на песке, и ствол гулял из стороны в сторону.
Я вскинул трофейный МП-40 и потянул спуск. Но… выстрела не произошло — осечка.
«Песок! — мелькнуло в голове. — Из-за шока пистолет-пулемёт лежал не на коленях, а валялся на песке рядом со мной, вот и результат».
Перезаряжать было некогда: мотоцикл шёл прямо на меня, и с каждой секундой расстояние таяло.
Я отшвырнул оружие и на ходу выхватил из-за пояса трофеи: «парабеллум» и нож, после чего сразу прыгнул. В лицо ударило жаром от мотора. Немец оказался так близко, что я разглядел ремешок каски, врезавшийся ему в подбородок.
Но в этот момент что-то опять пошло не так…
Подошва скользнула по мокрому борту коляски. Левая рука не удержала веса, и, вместо того чтобы вскочить сверху, я повалился вперёд, вгоняя нож в унтера раньше, чем тот вообще понял, что происходит.
Падение отбросило меня на водителя, который потянулся к кобуре. Выстрел из парабеллума вышел почти вслепую, в упор, — и этого хватило.
Третий, с винтовкой на плече, сидел позади водителя и от толчка мотоцикла качнулся, теряя опору. Винтовка выскользнула у него из рук и упала на песок.
Ещё один выстрел я сделал уже лёжа, не став подниматься.
Пуля попала вражескому солдату в лоб, и он затих.
Три тела — три секунды. В общем — неплохо.
Но это было ещё не всё…
Второй мотоцикл вылетел на песок метрах в десяти от нас. Его пулемётчик развернул ствол и, не целясь, полоснул по берегу. Пули зашлёпали по песку, выбивая частые фонтанчики.
Очередь пришлась по колее, и я увидел, как контуженый, шедший к опушке, споткнулся и упал лицом вниз. Он даже не успел обернуться.
— Гранату! — заорал я, откатываясь за коляску первого мотоцикла. — Ковалёв!
Следующие пули попали туда, где я только что лежал, и песок сыпанул мне за ворот.
Ковалёв поднялся на одно колено, прижав простреленный локоть к боку, и перехватил гранату здоровой рукой. А потом дёрнул шнур и кинул. «Колотушка» с глухим стуком упала под колесо второго мотоцикла, и оттуда через секунду вырвались огонь и облако пыли. Мотоцикл опрокинуло, водитель в кожаном плаще перелетел через руль и остался лежать, пулемётчик повис на коляске, а третий, тот, что сидел позади и до сих пор не сделал ни одного выстрела, вывалился на песок и, ввиду того что уронил винтовку, выхватил пистолет и сразу открыл огонь.
Он лежал, перекатившись на бок, и стрелял почти не целясь. Пули щёлкали по коляске, за которой я прятался, и одна даже пробила металл в ладони от моего лица.
Этот «фриц» оказался единственным уцелевшим.
— Живьём возьмём гада! — закричал кто-то из наших, кажется, Тяпушкин. — Живьём его!
Кричал он из кустов у опушки, но над водой голос отдался эхом, и откуда он шёл, было не разобрать.
Немец услышал чужую речь и на миг повернул голову на звук. За дюной, куда он смотрел, никого не было: ни человека, ни ствола, только песок и трава. Он не нашёл, куда стрелять, и стал разворачивать руку с пистолетом обратно, ко мне.
Разворот у него не получился.
Хотя я и был русским, но играть в «русскую рулетку» не собирался, ибо немец стрелял довольно кучно и в любой момент мог ведь и попасть. А потому ни о каких переговорах с моей стороны речи уже не шло.
И я нажал на спусковой крючок.
Раздался единичный выстрел. Но и этого хватило. Немец дёрнулся, пистолет выпал у него из руки, и он остался лежать, глядя в небо тускнеющими глазами.
Над берегом опустилась тишина, ещё более глубокая, чем прежде. От опрокинутого «Zündapp» тянулась тонкая струйка дыма.
Я встал, отряхнул колени, проверил магазин. От избытка адреналина всё тело немного потрясывало, и я на всякий случай сжал парабеллум покрепче.
Потом подобрал МП-40, который опять упал не туда куда нужно. Отстегнул магазин, выбил о колено песок из приёмника, продул патронник и передёрнул затвор. Затвор ходил туго, со скрипом, но всё же ходил. И так как пока другого у меня не было, придётся пользоваться этим.
Тяпушкин подбежал ко мне, глядя то на меня, то на разбитые мотоциклы, то на лежавшего немца.
— Не получилось живьём?
— Нет.
— Жаль, а то допросили бы, как положено, — проскрежетал он зубами, глядя на тело, а потом повернулся ко мне и вскрикнул: — Ванька! У тебя совсем ума нет⁈ Прямо на пулемёты! О чём ты думал?
— Не знаю, — честно ответил я.
— Ну ты и безбашенный, — сказал он тише, качая головой, и в голосе его послышалась смесь ужаса и восхищения.
— Все целы? — раздался от опушки голос Таранова. — Проверить своих! Кто ранен? Кто убит? Маша. Лапина! Дочка, ты цела⁈
— Да. Всё хорошо, товарищ командир, — отозвалась девушка.
— Ковалёв, идти можешь? — крикнул Гринькович.
— Могу! — кивнул тот, поднимаясь с песка с перекошенным лицом. — Не задело, только локоть заново саднит!
— Целы! — крикнул от воды Сидоренко. — Только вот тот, контуженый…
Он не договорил.
Я подошёл к тому месту, где бойца настигли пули. Контуженый лежал ничком, раскинув руки, и по спине у него расплывалось тёмное пятно. Я перевернул его: глаза были открыты, а на лице