Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин

Десейлс-стрит мы закрыли еще ночью, к девяти утра она так и стояла закрытой, два барьера, патрульная машина поперек, четверо в форме.

Фургон Си-би-эс никуда не уехал. Мачта опущена, двери опечатаны, на лобовом стекле под дворником бумажка с печатью. Экипаж из трех человек сидел с одиннадцати вечера в участке на Эл-стрит и давал показания.

Заряд лежал у задней стены отеля, под моим окном, в двух футах от правого заднего колеса фургона.

Чен уже был здесь и работал на коленях, на резиновом коврике, в перчатках. Рядом на асфальте стояла линейка, на линейке номерная табличка. Он уже отснял общий план и теперь снимал крупно, по частям.

— Смотрите отсюда, — сказал он, не поднимая головы. — И не наступайте левее.

Я посмотрел туда.

Остатки лежали кучей, будто здесь сожгли газету. Разорванная бумажная гильза длиной дюйма четыре, картон толстый, серо-бурый, изнутри черный от нагара.

Клочки бумаги, разлетевшиеся по асфальту веером на шесть футов. Тонкая проволочная скрутка. И от скрутки два провода, красный и черный, тонкие, в лаковой изоляции, свитые между собой.

— Черный порох, — сказал Чен. — Я вчера сразу это сказал по запаху и теперь подтверждаю по нагару. Дымный. Бездымный так не воняет и столько дыма не дает.

— Это не взрывчатка.

— Это театральная шашка, ее делают именно для звука. Картонная гильза, навеска черного пороха, пыж, электрозапал. Их продают театрам, киностудиям и цирку. На ящике пишут: «сценический эффект, выстрел». — Он приподнял пинцетом кусочек картона. — Тут даже клеймо частично осталось. Буквы «…FX CO». Восстановим.

— Заряд был закреплен?

— Да. — Чен показал на кирпич стены. Там, в шести дюймах от земли, на растворе между кирпичами остался светлый прямоугольник и два обрывка серой клейкой ленты. — Приклеили лентой к стене, у самого асфальта. Чтобы звук шел вверх, между стеной отеля и стеной дома напротив. Здесь колодец, тут любой хлопок бьет как в трубе.

— Когда его приклеили?

— Не ночью. — Чен встал и показал на ленту. — Под лентой асфальтовая пыль, на самой ленте тоже. Она провисела здесь весь день, ее топтали ботинками, на ней есть отпечаток рифленой подошвы. Я бы сказал с утра. Приклеил человек, который приехал сюда раньше всех.

Провода шли от скрутки по асфальту вдоль стены, футов восемь, потом поднимались на кирпич и дальше вверх, вдоль толстого телевизионного кабеля. Их прихватили к кабелю той же серой лентой, через каждые три фута. Снизу, с улицы, это выглядело как одна линия.

Я задрал голову. Кабель уходил к окну служебного коридора, на третий этаж. Там до сих пор торчали два деревянных брусочка, которые я положил на подоконник накануне в три часа дня.

— Наверху тоже подхвачено?

— Да они расходятся, — сказал Чен. — Я лазил ночью с фонарем. За окном кабель идет в коридор и дальше в зал, а провода отходят вниз и вбок, вдоль карниза и спускаются обратно на улицу вон там, за водосточной трубой.

Он показал. Я прошел вдоль стены до трубы.

За трубой, в тени, провода шли вниз и у самой земли ныряли под фургон. Я присел. Под днищем они тянулись к левому борту, где у передвижной студии стояли гнезда кабельного ввода, целый ряд, штук двадцать, закрытых резиновыми крышками.

Два провода входили в предпоследнее гнездо.

— Чен или сюда.

Он пришел с камерой и отснял гнездо, крышку и провода, прежде чем я к ним прикоснулся.

Экипаж фургона на допросе показал одно и то же, гнезда с двенадцатого по двадцатое не используются, это резерв для второй камеры, которую в этот раз не привезли. Внутри фургона от этих гнезд идет жгут к панели под столом инженера, где каждая линия выведена на клеммник.

Мы вскрыли опечатанную дверь фургона в девять сорок.

Внутри было тесно, как в подводной лодке. Три монитора, стойка с аппаратурой, стол инженера.

Под столом, на клеммнике, два провода, красный и черный, уходили в общий жгут кабеля, идущего в зал.

— Вот так, — сказал Чен. — С улицы в фургон, из фургона обратно наверх, в зале в конец кабеля.

— А где в зале конец кабеля?

— На платформе прессы. — Чен снял перчатки. — Там, где стоял пульт звукорежиссера.

— Отлично, — я посмотрел на Чена. — Теперь осталось поговорить с самим телевизионщиком.

Дэвида П. Меррика привезли в здание на Пенсильвания-авеню в половине одиннадцатого.

Тридцать четыре года. Худой, с длинными волосами, зачесанными за уши, в рубашке с широким воротником. Семь лет в Си-би-эс, из них три в вашингтонском бюро. До этого работал на радиостанции в Ричмонде.

Комната для допросов на четвертом этаже, стол, три стула, лампа под потолком. На столе лежали три вещи, его пульт, наушники и журнал эфира из фургона.

Локхарт сел напротив Меррика. Я сел сбоку, у стены.

— Расскажите, что вы делали вчера с двадцати тридцати до двадцати сорока одной, — сказал Локхарт.

— Я уже рассказывал ночью.

— Расскажите мне.

Меррик послушался. В двадцать тридцать один включили свет. В двадцать тридцать шесть фургон сообщил про кабель, он передал Винчеллу.

В двадцать тридцать девять послышался хлопок, он упал на фанеру. Потом послышался крик и упал прибор.

— В какой момент вы отключили микрофоны?

— В двадцать тридцать девять. Когда хлопнуло. Рефлекс, если в зале паника, ее нельзя пускать в эфир. Я убрал оба канала.

— Оба?

— Левый был выключен с вечера, он шумел. Я убрал правый.

Локхарт посмотрел на меня.

— Мистер Меррик, — сказал я. — На вашем пульте шесть ручек и четыре тумблера. Покажите, каким вы убирали.

Он потянулся к пульту, показал крайний левый тумблер.

— Этим.

— Это отключение линии от распределительной коробки под сценой. Оно убирает и левый, и правый разом. — Я придвинул пульт к себе. — Вы сказали, что убрали только правый. Правый отдельно убирается вот этой ручкой, ее надо свести вниз до упора. Она стоит наверху. Она не тронута.

Меррик посмотрел на пульт.

— Я перепутал. Я двигал тумблером.

— Хорошо. Тумблером. — Я перевернул пульт боком. — Тогда объясните мне что это за гнездо.

Сбоку, у самого края корпуса, где у пульта стоят выходы на наушники, было просверлено отверстие. Свежее, с заусенцем по краю, краска вокруг содрана.

В