Чертеж и порох - Роман Тард

После того дня у Карцева из речи ушло слово «когда». Он перестал говорить «когда дадут» и стал называть числа: четырнадцатого, шестнадцатого, к двадцатому. Числа эти были сроком, за который он отвечал.

Ушло двенадцать, село одиннадцать.

Пятого пришло письмо от матери — первое за два месяца. Отправлено оно было на горьковский адрес, тот самый, из семи знаков, и оттуда шло за нами, и потому пришло через шесть недель после того, как его написали.

Про себя она писала три строки: жива, работает, руки болят к вечеру. Остальное было про Настю. Курс у неё сокращённый, к концу подходит, и её уже ставят на дежурства в районной больнице, пока под присмотром старшей.

В листе, где у меня стояли занятия и отказы, я записал её срок числом, в правом поле, где оставалось место.

Ответил в тот же вечер, коротко, и ни слова не написал ни про юг, ни про машины, ни про то, что у меня новое звание. Написал, что рад за неё.

Вторым в том же конверте пришло письмо из старого полка, от Ерохина, — мать переслала его, не вскрывая, и оно шло, таким образом, дважды.

Ерохин писал коротко и по делу, как теперь писал всегда. Он водил пару. В полк пришло пополнение, и порядок пары новым объясняли по бумаге, а бумага была уже не та, которую я оставил: кто-то переписал её от руки в один лист, и в этом листе из шести строк осталось пять. Пропала четвёртая — та, где сказано, что делать, когда ведомый потерял ведущего и не может сообщить об этом. Ерохин писал, что вставил её обратно своей рукой, но только в тот экземпляр, который держит сам, а в остальных её нет, и он не знает, у кого спрашивать.

Третья переписка, минус одна строка.

Четвёртую строку я выписал по памяти на четвертушку и положил в планшет. Посылать её было некуда: Ерохину она уже не нужна, а имени того, кто переписывал, в письме не стояло.

Состав первой пары Горелов назвал десятого августа, за столом, при всех.

— Мещеряков ведущим. Дорохов ведомым.

Мещеряков был тот самый человек, который в июне не сумел ответить, сколько держал режим. Дорохов был вторым по налёту из девяти и первым по тому, как быстро находил приборы вслепую.

— По какому признаку? — спросил я.

— По налёту.

Говорил он в лист, а не мне, и в листе у него стояли часы каждого, выписанные столбиком из лётных книжек, и мои часы там тоже стояли, и были они не первыми и не вторыми.

У меня было право возразить: в вылете ведущий назначается мной. Человек, сломавший мотор, не должен идти первым — и сказать я мог только это.

Я согласился. Часы можно посчитать, а «не должен» — нельзя.

Вечером Горелов подошёл сам.

— Ты почему не заспорил?

— Ты назвал число. Я не смог назвать своё.

— Плохо, — сказал он. — Я думал, заспоришь.

* * *

Машины пригнали четырнадцатого, во второй половине дня.

Их было две. Обе сели с ходу, одна за другой, вторая — переждав пыль. Лётчиков, которые их привели, к вечеру забрал У-2.

Дорохов подошёл первым и положил руку на капот. Отдёрнул. Металл на солнце держал так, что ладонь не выдерживала.

Он потом трогал ещё дважды, тем же местом.

Мы обошли их двенадцать раз — по шесть кругов на машину. Так мне потом сказал Бакулин: он считал.

На четвёртом круге я поднялся на крыло и заглянул в кабину.

Приборы стояли там, где мы их рисовали. Все, кроме одного.

Термометр масла был левее сантиметров на пять. Полтора месяца мы учили руку на карандашном круге, который стоял не на месте.

Я слез и пошёл искать нитку.

Первое нашёл механик, не мы. На второй машине хвостовое колесо не держалось на замке.

На земле, при работе мотора: замок отпускал, колесо складывалось, и хвост оседал. Механик показал это дважды и на третий раз не стал.

Колесо законтрили проволокой в две нитки и записали в формуляр как временное.

На первой нашли трещину в баке. Небольшую, по шву, и не текло — но было мокро.

Выхлопные коллекторы посмотрели на обеих и записали, что смотреть надо через день.

Я записал все три и понял, что ни одной строки за всё это время не выдумал сам: их приносила машина.

Три строки я в тот же вечер переписал начисто и отдал старшему инженеру: замечания по новой матчасти идут актом, через него и через военпреда, а не письмом.

Потом написал письмо.

Отправил его в отдел. В тот самый, про который подполковник Левшин зимой написал, что он ничего не затребует, потому что не знает, что оно есть.

Адрес я взял из его второго письма. Больше взять было негде.

Ни типа, ни места я не назвал. Написал: три отказа на двух новых машинах за сутки, и что списывать их некуда.

Ответа не пришло ни в августе, ни после.

Тревогу дали в шесть утра пятнадцатого.

Тревога здесь была не учебная. Разводить машины по краям поля начали раньше, чем кончился сигнал.

Капониров на площадке не было. Разводили к балке, по краю, врозь.

Толкали за плоскости и за стойки, хвост несли на руках, по восемь человек на машину. У балки грунт был мягче, чем на полосе, и последние двадцать шагов дались дороже всех остальных.

Мы возились сорок минут. Потом ждали. Потом тащили обратно.

Сверху в тот раз не прошло ничего.

Занятие в тот день не состоялось: сорок минут на разведение, час на возвращение, и до вечера машины смотрели заново, потому что их таскали по степи.

Я записал и это. В листе появилась строка, которой не было в Горьком: час, отнятый у занятия.

У соседей в тот день ушло девять. Село пять.

К вечеру летать можно было на одной — на той, у которой был только шов и коллекторы. Со второй сняли на дефектацию замок вместе с узлом и увезли к чужим.

Карцев пришёл, когда её уже зачехлили.

— Завтра пойдёт на боевое задание.

— Её не ввели в строй, — сказал я. — Ни одну из двух не ввели.

— Знаю.

— Тогда зачем?

—