Целина от нас не убежит - Арсений Громов

— Отчего сами, Никанор Ильич?

— Оттого, что зимой брать буду я.

Двадцать второго к обеду небо закрылось.

* * *

Дождь пошёл двадцать второго в четвёртом часу, и пошёл он ровный, обложной, из тех, что стоят по двое суток.

К этому часу с ближнего луга было вывезено сто девяносто возов.

На лугу оставалось около сорока, в валках, и эти сорок мы теряли, и все это понимали, и никто про это ничего не сказал.

Сорок возов, оставшихся в валках, почернели снизу за первые же сутки, а к концу вторых стали греться. Разбирать их не стали: гретое сено корове не дашь, а вывозить его — значит занять восемь подвод на день ради подстилки.

Часть всё-таки взяли, на подстилку, и брали её уже в конце июня, шестью ездками, между делом.

Вечером двадцать второго я пришёл в сарай и застал там спор.

Спорили Пестов и Дарья, и спорили не зло, а тяжело, как спорят люди, которые оба знают, чем кончится.

— Ты пойми, — говорил Пестов. — Это надо отделить.

— Отделить, — говорила Дарья. — А доить я чем буду в декабре?

— В декабре у тебя будет то, что вон там.

— А в феврале?

Тут я и услышал то, ради чего, как выяснилось, стоило прийти.

Пестов хотел отделить часть сена в неприкосновенный запас: не трогать до февраля ни при каких обстоятельствах. Дарья была не против. Дарья спрашивала другое: чем это отделение будет держаться.

— Запишем в книгу.

Оба посмотрели на меня, и посмотрели одинаково.

— Егор Кузьмич, — сказала Дарья. — В январе придёт ко мне доярка и скажет: корова не встаёт. И я пойду в сарай. И книгу твою я в этот момент вспомню, конечно. Только корова-то не встаёт.

— И возьмёшь.

— И возьму, — сказала Дарья. — И буду права. И ты меня не осудишь, потому что ты сам придёшь и скажешь: бери.

Она была права совершенно, и права не про себя, а про всякого человека вообще: всякий запас, отделённый только записью, зимой становится общим запасом, и происходит это не от нечестности, а от того, что нужда всегда конкретна, а правило всегда общее.

— Значит, стеной.

Слово это я сказал не сразу и не сам придумал: его двумя часами раньше произнесла Дарья, только другими словами, и произнесла она их дважды, а я оба раза услышал не то.

На это ушло полдня и восемь тесин.

Кузьмин поставил перегородку в дальнем конце сарая, от пола до стропил, в шесть венцов по низу и тёсом выше, с одной дверью и одним пробоем под замок. Вышло не красиво, зато крепко, и, главное, вышло вещественно: за этой стеной сено стало не «страховым фондом», а сеном, до которого надо дойти, отпереть и войти на глазах у всех.

Ключ отдали Пестову.

Мысль эта была моя, и была она, пожалуй, единственной моей мыслью за весь тот вечер. Держать ключ мог я, и это было бы естественно, потому что председатель. Но председатель — тот самый человек, к которому в январе придут просить, и придут не с угрозой, а с бедой, и всякий раз с настоящей; и человек этот, отпирая свой собственный замок, никому объяснить не сможет, отчего он отпер сегодня, а вчера не отпирал.

А Пестов не отопрёт. Не оттого, что твёрже, а оттого, что у него на этот случай есть готовый ответ, которого нет у меня: решение правления.

Записали так: из-за перегородки не выдавать иначе как по решению правления, ключ у звеньевого кормового звена, срок неприкосновенности до первого февраля. Тремя строками, и все три сочиняли втроём.

Заложили за стену шестьдесят возов — те, что пришли двадцать первого, самые сухие.

Клавдия Никитична завела отдельную страницу, и на ней стояло: шестьдесят возов, заложено двадцать третьего июня, не трогать до первого февраля, ключ у Пестова, выдача только по решению правления.

Оставшиеся сто тридцать легли в общую половину, и вот с ними начался порядок, которого в Кулигах не было никогда.

До этого сено на ферму брали так: пришла доярка, взяла охапку, унесла. Сколько взяла — никто не считал, и никто не мог сказать в декабре, куда делось то, что стояло в сентябре.

Теперь Пестов выдавал подводами, и на каждую подводу шла запись в две книги: в его — расход, в Дарьину — приход. Расписывались обе стороны.

Первые три дня было много ругани.

Доярки говорили, что раньше жили без расписок и коровы доились. Дарья отвечала им, что раньше и крышу драли. На четвёртый день ругань кончилась, потому что выяснилось неожиданное: по записям стало видно, что на ферму уходит больше, чем считалось, и что часть этого «больше» уходит вовсе не коровам.

Разбираться с этим я не стал. Не время было, и доказательств не было, и человека, которого пришлось бы назвать, я в тот момент назвать не мог.

Я только попросил Клавдию Никитичну считать по этой странице отдельно и молчать.

Дождь шёл двадцать второго и двадцать третьего. Двадцать четвёртого распогодилось, но сорок возов в валках уже почернели снизу, и брать их на корм было нельзя. Часть пошла на подстилку.

Всего к концу июня в сарае стояло сто девяносто возов.

В прошлом году к тому же числу стояло двести двадцать.

Я эти два числа поставил рядом и долго на них смотрел, и вот тут-то и вышло то, о чём я до сих пор не думал в таких словах.

В январе, когда сено кончится, ферма станет доить меньше. Молоко зимой — это единственные живые деньги, какие у нас будут между ноябрём и мартом. А пятнадцатого февраля отделению Сельхозбанка надо внести шесть тысяч четыреста рублей первым платежом, и внести их наличными.

То есть шестьдесят возов за тесовой перегородкой стояли не для коров.

Они стояли за платёж.

* * *

Стожаров приехал двадцать восьмого, в понедельник, и приехал он именно за тем, о чём предупреждал в июне: смотреть, не развалили ли в колхозе бригаду.

Проверял он часа четыре, и проверял добросовестно, чего у него не отнять.

Проверка, когда она настоящая, устроена так, что проверяемому в ней нечего делать: он сидит рядом, отвечает на вопросы, подаёт то, что просят, и всё это время у него внутри идёт совершенно отдельная работа, которая к проверке отношения не имеет