Целина от нас не убежит - Арсений Громов

и заключается в непрерывном переборе того, что могло быть сделано неправильно. Я за эти четыре часа успел вспомнить и передаточную тетрадь, и девять неотменённых нарядов, и что описание участков подписано четырьмя, а протокол о снижении базы — семерыми, и что в майском решении слово «звено» стоит в одном месте без указания, внутри чего оно создано. Ни одна из этих вещей не оказалась той, за которую он взялся, и это, между прочим, обычное дело: человек боится того, что помнит, а спрашивают его о том, что он забыл.

Он взял наряды за май и июнь и посмотрел, кто их подписывал. Он взял три звеньевые книги и общую поимённую ведомость и сверил четыре субботы подряд. Он спросил, кто ставит людей на работу и через кого идут наряды, и получил ответ, что через бригадира, и проверил это по подписям. Он сходил на картофельный клин и на льняной и поговорил там с людьми без меня, что было его полным правом и что мне, признаться, было неприятно.

Бригаду он нашёл на месте.

А нашёл он другое, и нашёл довольно быстро, потому что искал в книгах, а книги мы вели честно.

— Егор Кузьмич. У вас картофель прополот один раз.

— Один.

— По плану два.

— По плану два, — согласился я. — Второй не пройден.

— Причина?

Причина стояла в двух книгах, в записи от восьмого июня, теми самыми словами, которые три женщины сочиняли двадцать минут. Двенадцать человек, два дня, двести тридцать два часа. Взято у картофеля на лён.

Я эту запись ему и показал, потому что прятать её было и глупо, и незачем.

Он прочитал. Прочитал второй раз. Потом достал свою клеёнчатую тетрадь, но записывать не стал, а подержал её и убрал.

— Понятно.

Газету он привёз с собой и вынул уже под конец, когда мы сидели в правлении и Клавдия Никитична переписывала ему четвёртую за лето копию чего-то.

— Читали?

— Не читал. К нам ещё не пришла.

Это был номер от двадцать седьмого, с решением июньского пленума, а пленум шёл с двадцать первого по двадцать четвёртое, то есть ровно в те дни, когда мы возили сено и когда мне было не до Москвы.

Он положил газету на стол и отчеркнул ногтем место.

Место было про уход за посевами.

Я прочитал его дважды.

Там стояло примерно то, что стояло всегда, но стояло жёстче обычного: что уход за посевами есть решающее условие урожая, что во многих колхозах пропашные обрабатываются один раз вместо двух и трёх и что за это следует спрашивать.

— Вот. — Ноготь он со строки не убрал. — Это про вас.

— Это про нас, — согласился я.

Дальше он полистал сам и нашёл — не мне показал, а себе, — место про организацию труда и звенья.

Читал он его дольше, чем первое.

Я в это время сидел и молчал, и молчал не из скромности.

Дело в том, что всякое слово, какое я мог бы тут произнести, прозвучало бы одинаково и одинаково скверно: я же говорил. А я, между прочим, ничего не говорил и говорить не мог, потому что в мае, когда мы заводили звенья, никакого пленума ещё не было и быть не могло, и опирались мы не на него, а на бумагу четырнадцатилетней давности, найденную в шкафу у агронома МТС. И вот это обстоятельство — что моя правота случайно совпала с бумагой, вышедшей полтора месяца спустя, — было для меня в тот момент не поводом для торжества, а причиной беспокойства, потому что всякий, кто хоть раз видел, как одна и та же линия меняется дважды за три года, знает цену такому совпадению.

Стожаров дочитал и сложил газету.

— У вас это с мая.

— С мая.

— На каком основании?

— На том же, что я вам показывал четырнадцатого. Постановление тридцать первого декабря сорокового года.

— Помню. — Он положил газету во внутренний карман портфеля. — Егор Кузьмич, я вам скажу одну вещь, и вы её, пожалуйста, запомните правильно. То, что теперь про это написано в газете, вам ничего не прибавляет. Вы это завели раньше — значит, вы это завели на свой страх, и на своём страхе оно и стоит. Если бы у вас развалилась бригада, я бы вам эту газету не показал, а написал бы то, что видел.

— Я понимаю.

— Не уверен, что понимаете, — сказал он. — Вам теперь начнут говорить, что вы угадали. Вы не угадали. Вам просто пока везёт.

Он собрал бумаги и стянул портфель ремнём поверх замков — я этого за ним раньше не видел и понял так, что бумаг в нём сегодня больше обычного.

— Второй прополки чтоб не было к пятнадцатому июля, — прибавил он уже в дверях. — Я про неё спрошу.

Пров Данилыч Лыков сидел всё это время в углу и за четыре часа не подал голоса ни разу, а когда Стожаров уехал, встал и спросил:

— Ты понял, чем ты за эту бумагу заплатил?

— Понял.

— Не уверен. — Он свернул шапку. — Ты заплатил двумя прополками картошки. Той самой, у которой я тебе в мае базу сшибал. Теперь я тебе её сшибу ещё раз, к осени, и на этот раз ты сам попросишь.

Записку Гринберга принёс в тот же вечер мальчишка со станции.

Записка была на четверть листа, карандашом, и в ней стояло четыре строки:

«Егор Кузьмич. Был на Гари двадцать шестого проездом, не застал Вас. Сорняк по трём полосам разошёлся не так, как мы с Вами предполагали в мае. Ничего не трогайте до моего приезда. Буду в первых числах июля. И. Гринберг».

Гринберг приехал двенадцатого июля, в понедельник, к шести утра, и приехал не один: с ним были два учётчика с рулеткой и весами-безменом, а на Гари его уже ждал Пров Данилыч Лыков, которого я позвал накануне.

Позвал я его по одной причине, и причина эта была не благородная, а расчётливая: Лыков в декабре был против навоза на Гари, был против громко и при людях, и если бы теперь на этом поле вышло что-нибудь хорошее, а его бы там не было, то через год он имел бы полное право сказать, что не видел, как