Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

— Возможно.

— Ты хороший отец?

Вопрос был простой. Поэтому почти невыносимый.

— Нет.

Ира кивнула.

— Зато честно.

— Я не ужасный.

— Это разные вещи.

— Да.

— Ты хочешь вернуться?

Он посмотрел на неё.

— Не знаю.

— Врёшь.

— Я хочу остаться с тобой.

Ира устало улыбнулась.

— Нет.

— Почему ты решаешь за меня?

— Потому что ты опять решил спрятаться.

— Это не так.

— Миш. Я была твоей любовью. Первой, большой, дурной, настоящей. Я была твоей девочкой с шарфом, твоей песней в ночном городе, твоим «если бы». Я имею право знать, когда меня используют как шкаф.

— Шкаф?

— Да. Ты хочешь залезть внутрь, закрыться и сказать: «Меня нет дома». Только дом-то горит в другой жизни.

Он молчал.

Ира вдруг стала мягче.

— Я не говорю, что мы были ненастоящие.

— А какие?

— Настоящие. Просто не спасательные.

В комнате стало тихо. За стеной снова засмеялись в телевизоре. Ира уже не стучала. Наверное, иногда чужой смех нужен, чтобы не слышать собственное сердце слишком громко.

— Я часто думал, что если бы остался с тобой, всё было бы иначе, — сказал Михаил.

— Было бы.

— Лучше?

— Иначе.

— Этого мало.

— Это единственное честное слово про непрожитую жизнь.

Издалека донёсся первый гудок.

Михаил вздрогнул. Ира нет. Она, кажется, ждала его.

— Поезд? — спросила она.

— Да.

— Сколько у тебя?

— Не знаю. Мало.

— Всегда мало, когда наконец начинают говорить правду.

Она встала, подошла к книжной полке, достала тонкую тетрадь. Чёрная обложка, потрёпанные углы. Положила перед ним.

— Что это?

— Твои записи.

— Мои?

— Да. Ты писал здесь. Раньше. Потом перестал.

Он открыл. На первой странице был его почерк. Молодой, нервный, крупный.

Когда-нибудь я напишу книгу о человеке, который всю жизнь ищет место, где ему не больно, и не понимает, что такого места нет.

Михаил прочитал и почувствовал, как холод прошёл по спине.

— Я это написал?

— Да.

— Когда?

— Давно. Когда ещё был способен не стыдиться простых мыслей.

Он перелистнул страницы. Обрывки сцен, диалоги, фразы, списки, странные наблюдения. Многие были плохие. Некоторые ужасные. Некоторые живые. Очень живые. В них был он до того, как стал человеком, который всё время сообщает банку, бывшей жене и самому себе, что «разберётся».

— Почему я перестал?

Ира пожала плечами.

— Потому что решил, что сначала надо стать кем-то серьёзным. Потом — что уже поздно быть несерьёзным. Потом — что всё уже писали лучше тебя. Потом — что нет времени. Потом — что если начнёшь, выяснится, что ты обычный.

— А выяснилось?

— Ты не начал.

Второй гудок.

Ира взяла тетрадь и протянула ему.

— Забери.

— Можно?

— Нет. Но забери.

— Почему?

— Потому что там не я. Там ты. А я устала быть местом, где ты хранишь себя вместо того, чтобы забрать.

Он взял тетрадь. Она была тёплая, как будто лежала не на полке, а под подушкой.

— Ира.

— Что?

— Ты счастлива здесь?

Она долго молчала.

— Бываю, — сказала наконец.

— Даже со мной?

— Иногда даже с тобой.

— А иногда?

— А иногда я думаю, что надо было отпустить тебя раньше. Или уйти самой. Или завести ребёнка без тебя. Или стать грубее. Или нежнее. Или вообще жить у моря и продавать кофе туристам, которые говорят глупости на английском.

— Почему не ушла?

— По той же причине, что и все, наверное. Любила. Боялась. Привыкла. Надеялась. Злилась. Потом опять любила. Никакой оригинальности.

— И что теперь?

Она подошла к нему и коснулась ладонью его лица. Не как любовница. Не как жена. Как человек, который прощается с тем, кого когда-то держал слишком близко и поэтому знает каждую трещину.

— Теперь ты перестанешь делать из меня доказательство, что мог быть счастлив.

— А чем ты будешь?

— Ирой.

Он закрыл глаза. В её ладони пахло кофе и кремом. Когда-то этот запах мог свести его с ума. Сейчас он просто был запахом человека, который тоже прожил свою жизнь. Не символ. Не дверь. Не ответ. Человек.

Третий гудок прозвучал близко.

— Иди, — сказала она.

— Я не успею.

— Успеешь. Ты всегда умел уходить вовремя, когда очень хотел остаться.

— Это жестоко.

— Зато полезно.

Он схватил тетрадь, игрушечный поезд, куртку. В прихожей обернулся. Ира стояла в дверях комнаты. Шарф на плечах, короткие волосы, уставшее лицо, глаза, в которых было всё: любовь, злость, нежность, годы, которых не было и которые всё равно её изменили.

— Я правда любил тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— Прости, что сделал из тебя место, где мне не больно.

Она улыбнулась.

— Видишь? Уже лучше. Почти человек.

Он засмеялся. И побежал.

Лестница была скользкая, подъезд длиннее, чем должен. На втором этаже сосед с мусорным пакетом сказал:

— Лифт не работает.

— Я заметил!

— Все замечают поздно!

Это было так по-местному, что Михаил чуть не рассмеялся. На улице дождь стал сильнее. Он бежал к станции, прижимая тетрадь под курткой. Красный поезд бил по ребру. Внутри всё болело, но не так, как после станции «Остался». Там он бежал от семьи, которой не было. Здесь — от убежища, которое слишком долго называл любовью.

Поезд уже двигался.

В дверях стояла Варвара Семёновна. Рядом с ней — Аля.

— Я же сказала, — крикнула Аля. — Идиоты!

— Это поддержка? — крикнул Михаил.

— Да!

Он ухватился за поручень. Варвара Семёновна схватила его за рукав и втянула внутрь так профессионально, будто всю жизнь доставала мужчин из собственных романтических заблуждений.

Дверь захлопнулась. Поезд набрал ход.

Михаил стоял в тамбуре, мокрый, тяжело дышащий, с тетрадью под курткой.

— Ну? — спросила Аля.

— Что?

— Она вас понимала?

Он посмотрел на неё. Потом засмеялся. Сначала тихо, потом громче. Смех вышел усталый, мокрый и почти живой.

— Да, — сказал он. — Именно поэтому я там чуть не сдох.

Аля удовлетворённо кивнула.

— Нормальный вывод.

В вагоне все смотрели на него. Лёха сразу заметил тетрадь.

— О, добыча.

— Не трогай.

— Я и не собирался. После чужих первых любовей руки надо мыть.

Михаил сел на своё место. Тетрадь положил на стол. Тамара Игоревна смотрела на неё с пониманием, которое не требовало вопросов. Виктор Петрович аккуратно поставил аккордеон на пол. Никита наклонился чуть ближе, но вовремя отпрянул.

— Можно спросить? — сказал он.

— Нет, — ответили Аля и Михаил одновременно.

Никита поднял руки.

— Понял.

Михаил кивнул. Он открыл тетрадь на первой странице и снова прочитал старую фразу про человека, который ищет место, где ему не больно. Потом достал телефон. Связи, конечно, не было. В чате с Артёмом всё ещё висело неотправленное «Привет».

Он не стёр.

Ни «Привет», ни себя.

Поезд шёл дальше, увозя его от Иры, которая наконец перестала быть станцией. За окном мокрый город растворился в темноте. В вагоне пахло яблоками, чаем, старым аккордеоном и дождём, который Михаил принёс на куртке.

Он положил ладонь на тетрадь.

И впервые за долгое время не подумал, что