Диггер - Александр Науменко
Военный шагал ровно. Единственный из гражданских, не считая нас, кто не сбавлял ритм. Ноги переставлял размеренно, экономно. Корпус прямой, дыхание ровное. Армейская выучка, впечатанная в мышечную память. Марш-броски, полная выкладка, пятьдесят километров за день. По сравнению с этим наш подземный поход казался, наверное, прогулкой. Хотя я подозревал, что и ему несладко. Просто он умел не показывать.
Даша. Маленькая Даша в жёлтых сапожках с божьими коровками. Она шла, перебирая короткими ногами по шпалам, как по клавишам рояля. Шаг-шаг-шаг, прыжок через щель, шаг-шаг-шаг. Молчала. Не плакала, не ныла, не просилась на руки. Держалась за мать и шла, глядя под ноги. Только один раз подняла голову и посмотрела на потолок туннеля, и по её лицу скользнуло выражение, которое я не смог прочитать. Удивление? Страх? Любопытство? Что видит семилетний ребёнок, когда потолок его мира стал бетонным сводом метро?
Жила остановился, поднял руку.
— Привал. Десять минут.
Все сели, а точнее, упали. Кто на шпалы, кто прямо на рельс, кто привалился к стене. Ксения опустилась рядом со мной, стянула правый кед. Пятка кровоточила, бандана насквозь бурая. Она размотала ткань, поморщилась. Кожа вокруг мозоли покраснела, вздулась.
— Нужен пластырь, — проговорил я.
— Откуда?
— Подожди.
Я подошёл к матери подростка. Она подняла на меня глаза, усталые, воспалённые.
— У вас не найдётся пластыря? — спросил я.
Она покачала головой.
«Идиотский вопрос. Нашёл к кому подходить».
— Егор, а у тебя? Есть же аптечка.
— Извини. Был. Я Тани отдал.
Я обошёл ещё нескольких. Коренастый развёл руками. Тощий порылся в карманах и достал мятую упаковку жевательной резинки. Не то.
— Жила, Крот…
Но в этот момент военный молча расстегнул карман на штанине, достал маленький перевязочный пакет, протянул мне.
— Спасибо.
— Не за что, — ответил он негромко, и это оказались вторые слова, которые я от него услышал за всё время.
Я вернулся к Ксении, вскрыл пакет, достал бинт и кусочек марли.
— Дай ногу.
Она протянула стопу. Я осторожно обтёр кожу вокруг мозоли, наложил марлю, обмотал бинтом. Старался не прикасаться к ране, но один раз задел, и она зашипела сквозь зубы.
— Прости.
— Ничего. Только быстрее.
Я закрепил повязку, заправил конец бинта. Получилось кривовато, но плотно.
— Сойдёт? — спросил я.
Она пошевелила пальцами ноги. Натянула мокрый кед поверх повязки, осторожно завязала шнурок.
— Сойдёт. Спасибо.
— Перестань благодарить.
— Не перестану.
Она посмотрела на меня, и уголок её губ чуть дрогнул. Не улыбка, лишь намёк на неё. Но я почувствовал, как что-то внутри откликнулось, непрошенно, неуместно, как аккорд, взятый не в том месте пьесы.
Я отвёл глаза.
«Чёрт. Краснею, как пацан какой-то».
Жила поднялся.
— Идём.
Мы снова встали в колонну и двинулись. Перегон закончился, мы прошли пустую станцию, тёмную, без людей, с погасшим аварийным освещением. Фонари рассекали черноту белыми лучами. Станция выглядела декорацией к фильму ужасов. Пустые скамьи, мёртвые информационные табло, рекламные плакаты на стенах, кричащие о распродажах, путёвках, новых моделях телефонов. Плакат фитнес-клуба с подтянутой девушкой в спортивном топе. Надпись: «Начни новую жизнь!» Жестокая ирония, брошенная в пустоту.
Даша остановилась перед плакатом и посмотрела на девушку в спортивном топе. Лена мягко потянула дочь за руку.
— Пойдём, солнышко.
— Мам, а когда мы домой?
Лена не ответила. Просто потянула сильнее, и Даша послушно зашагала дальше.
Мы прошли станцию и спустились в следующий перегон. Жила свернул в технический проход, и мы снова оказались в коллекторе. Потолок ниже, стены уже, запах гуще.
Через десять минут воздух изменился. Я почувствовал это раньше, чем понял, что именно не так. Запах, тонкий, сладковатый, как перезрелые фрукты, только резче, химичнее. Он царапал горло и оставлял привкус, от которого хотелось сплюнуть.
Жила остановился. Поднял руку.
— Чувствуете?
— Что за дрянь? — спросил Егор.
— Сероводород. Газовый карман. Где-то впереди прорвало канализацию или грунтовые воды вынесли органику. Концентрация пока слабая, но если усилится, можем нахвататься.
— Насколько опасно? — спросил один из братьев.
— При слабой концентрации вонь и тошнота. При средней головокружение, потеря координации. При высокой потеря сознания и смерть. Быстрая. Минуты.
Лена прижала ладонь к лицу Даши, закрывая нос и рот. Девочка замотала головой, пытаясь высвободиться.
— Не закрывай ей лицо, — приказал Жила. — Так хуже. Если концентрация станет опасной, мы почувствуем задолго до критической отметки. Сероводород воняет, пока не убивает. Проблема в том, что при высокой дозе рецепторы отключаются и запах пропадает. Тогда уже поздно.
— Весело, — выдавил тощий в очках.
— Ходу, — скомандовал Жила. — Дышим неглубоко, через ткань, если у кого есть, чем закрыть нос. Не останавливаемся.
Я достал остатки банданы, которые Ксения вернула мне раньше. Разорвал надвое. Одну полоску прижал к лицу, вторую протянул Ксении. Она взяла, прикрыла нос и рот. Егор снял с шеи шарф, намотал на лицо, как маску. Таня обернула нос рукавом куртки. Остальные импровизировали, кто чем мог.
Мы пошли быстро. Запах усилился, стал гуще, плотнее. Я чувствовал, как першит в горле, как слезятся глаза. Ксения рядом закашлялась, глухо, сквозь ткань. Даша захныкала, тоненько, как котёнок.
Жила шёл впереди, не замедляясь. Его шаг стал шире, руки качались в ритме ускоренного марша. Он не оборачивался. Не нужно было. Мы все понимали, что задерживаться нельзя, что каждая секунда в этом кармане увеличивает дозу, и что единственное спасение, это ноги. Идти. Быстрее. Ещё быстрее.
Через четыре минуты, которые показались мне получасом, запах начал ослабевать. Через шесть почти пропал. Через восемь исчез, и в коллекторе снова пахло обычной подземной сыростью и бетонной пылью.
Жила остановился, повернулся к нам.
— Прошли. Все нормально?
Перекличка. Все на ногах. Тощий бледен, его покачивает, но стоит. Мать подростка тяжело дышит, опираясь на сына. Даша прячет лицо в куртке матери.
—